От перуанской «святой коры» иезуитов к чистому алкалоиду 1820 года
Целебные свойства коры андских деревьев рода Cinchona открыли индейцы кечуа в Перу, Боливии и Эквадоре, пившие измельчённый порошок «кина-кина» («святой коры») со сладкой водой для снятия мышечной дрожи от холода. Испанские хронисты описали растение ещё в 1570-х годах, а живший в Лиме иезуит-фармацевт Агостино Салумбрино около 1631 года отправил образцы коры в Рим, чьи окрестные болота ежегодно губили малярией кардиналов, римских пап и простых горожан. Вопреки позднейшей красивой легенде о графине Чинчон (опровергнутой историком медицины Алеком Хаггисом в 1941 году), именно сеть иезуитских миссий сделала «перуанскую кору» самым дорогим лекарственным товаром из Нового Света. Протестантская Англия долго сторонилась «папистского снадобья», но признала его в конце XVII века, когда врач Роберт Талбор излечил от лихорадки короля Карла II.
Однако почти два столетия толчёная кора, настоянная в вине или воде, оставалась ненадёжной: доля активного вещества резко колебалась в зависимости от сорта, возраста дерева и высоты произрастания, а на европейском рынке процветали дешёвые фальсификации. Прорыв в 1820 году совершили парижские химики Пьер Жозеф Пеллетье и Жозеф Бенеме Каванту, выделившие из коры чистый кристаллический алкалоид — хинин (его молекулярную формулу C20H24N2O2 установил Адольф Штреккер в 1854 году). Точная дозировка мгновенно перевела лечение на промышленные рельсы: уже с 1832 года врач Джон Сэппингтон в штате Миссури развернул массовый выпуск противолихорадочных пилюль для поселенцев малярийных долин Миссисипи.
Фармакологическое действие и битва империй за семена хинного дерева
Хинин стал первым химическим соединением в истории медицины, целенаправленно поражавшим возбудителя опасной инфекции. Проникая в заражённые эритроциты, он нарушает способность малярийного плазмодия (включая смертоносный Plasmodium falciparum) усваивать гемоглобин, блокируя кристаллизацию ядовитого свободного гема в гемозоин — токсичный гем накапливается внутри паразита и убивает его бесполые кровяные формы. Впрочем, терапевтическое окно препарата весьма узко: уже при лечебных дозах возникает синдром «цинхонизма» (звон в ушах, тугоухость, головокружение, рвота, нарушения зрения и сердечного ритма), а при передозировке возможна гемоглобинурийная лихорадка и летальный исход от дозы около 10 граммов.
Стремясь удержать монополию, Перу и Боливия в начале XIX века запретили вывоз семян и саженцев хинного дерева, когда цена коры за десятилетие подскочила вчетверо. Европейские державы ответили государственно финансируемой контрабандой: в 1860 году власти Британской Индии направили в Анды экспедицию Клементса Маркема и ботаника Ричарда Спруса, а в 1865 году боливийский сборщик Мануэль Инкра Мамани передал британцу Чарльзу Леджеру семена высокоалкалоидной породы Cinchona ledgeriana (за помощь иностранцам Мамани позже схватили и забили до смерти в 1871 году). Лондон недооценил образец Леджера, но часть семян купил нидерландский консул для высадки на острове Ява. Благодаря научной селекции голландские плантации в Индонезии разорили индийских и южноамериканских конкурентов, а в 1913 году создали в Амстердаме картель «Кина бюро», к 1930-м годам контролировавший 22 миллиона фунтов коры — 97% мирового производства хинина.
«Могила белого человека», экспедиция 1854 года и колониальный раздел Африки
До середины XIX века побережье и дельты рек Западной Африки носили у европейцев зловещее прозвище «могилы белого человека»: британская экспедиция по Нигеру 1841 года потеряла около трети европейского состава от лихорадок, пока врачи полагались на кровопускания, каломель и давали хинин слишком поздно. Перелом наступил в 1854 году, когда судовой врач Уильям Бэлфур Бейки, возглавивший экспедицию вверх по Нигеру на пароходе «Плеяда», ввёл строгий ежедневный профилактический приём хинина для всего экипажа: за 118 дней плавания не умер ни один европеец.
С 1850-х годов систематическая профилактика (наряду с мелкосидящими речными пароходами и казнозарядными винтовками, как в экспедициях Давида Ливингстона по Замбези 1858–1864 годов) сняла биологический барьер для проникновения европейцев на Золотой Берег, в Нигерию и бассейн Конго, сделав возможным колониальный раздел Африки. Побочный след профилактика оставила и в повседневной культуре: британские офицеры и чиновники в Индии заглушали невыносимую горечь ежедневного хинного тоника (Schweppes Indian Tonic Water) сахаром, лаймом и джином, подарив миру знаменитый коктейль джин-тоник и моду на горькие аперитивы.
От мовеина Перкина до яванской катастрофы 1942 года и синтетических лекарств
Дороговизна природного хинина косвенно породила большую органическую химию: в 1856 году восемнадцатилетний лондонский химик Уильям Перкин, пытаясь синтезировать хинин из каменноугольного анилина, случайно получил первый синтетический краситель мовеин, с которого началась европейская анилиновая и фармацевтическая промышленность. Полный же лабораторный синтез хинина осуществили лишь в 1944 году Роберт Вудворд и Уильям Дёринг, и до сих пор он экономически проигрывает извлечению алкалоида из плантационной коры.
Хрупкая зависимость от единственного острова обернулась катастрофой во Второй мировой войне: после оккупации Нидерландов Германией и захвата Явы и Филиппин Японией в 1942 году союзники мгновенно потеряли свыше 90% мирового сырья, а десятки тысяч солдат в Африке и на Тихом океане гибли от малярии (причём из-за провалов снабжения тяжёлые потери несла и сама японская армия). Экстренные «хинные миссии» в Андах не покрывали нужд фронта, что вынудило США, Великобританию и СССР массово перейти на синтетические аналоги — сначала атабрин (акрихин), а затем менее токсичный хлорохин. С 2006 года ВОЗ перевела хинин в резерв второй линии, уступив первенство артемизининам при сохранении хинина для устойчивых форм малярии.
