Происхождение технологии и революционный госзаказ
Проекты визуального телеграфа появлялись задолго до конца XVIII века (рамный аппарат Роберта Гука, показанный Королевскому обществу в 1684 г. после осады Вены; опыты Гийома Амонтона 1702 г. и Ричарда Эджуорта 1767 г.), но оставались невостребованными без государственного заказчика. Ситуацию переломила Французская революция: в 1790–1794 годах республика в кольце армий Первой коалиции и роялистских мятежей в Лионе, Марселе и Тулоне остро нуждалась в быстрой координации фронтов с Парижем.
Французский инженер Клод Шапп с братьями перебрал звуковые, дымовые и электростатические схемы (от электричества отказались из-за пробоя доступной тогда изоляции), а после публичного опыта с синхронными маятниками между Брюлоном и Парсе 2 марта 1791 года (и двух погромов парижской толпой, подозревавшей заговорщиков) выбрал угловые стержни, хорошо видимые в подзорную трубу. Благодаря брату Иньясу, избранному в Законодательное собрание, проект в 1792 году дошёл до Конвента (термин «телеграф» предложил А. Ф. Мио де Мелито, а слово «семафор» Шапп ввёл в 1801 году), а Лазар Карно и Комитет общественного спасения профинансировали постройку 225-километровой линии Париж — Лилль из 22 башен. Первое боевое донесение 1 сентября 1794 года о взятии Конде у австрийцев дошло в Париж в тот же день менее чем за час, запустив строительство общенациональной сети.
Конструкция семафора, протокол и альтернативы
На возвышенностях в 8–32 км друг от друга возводились башни с 4,6-метровой чёрной поперечиной («регулятором», 4 угла наклона) и двумя 2-метровыми крыльями с противовесами (по 7 позиций), управляемыми двумя рукоятками. Сочетания (7 × 7 × 4) давали 196 знаков, из которых 92 базовых парами шифровали 8464 слова и команды из секретного словаря, недоступного самим башенным наблюдателям. Протокол 1795 года («два такта и три движения» — установка, передача, завершение) вводил подтверждение приёма и защиту от ошибок: по свидетельству британского офицера Нориджа Даффа (1819), дежурившие от зари до темноты операторы получали 25 су в день и штрафовались на 5 су за каждую минуту задержки ответа, а сигнал проходил 22 башни до Лилля за 2 минуты и 50 башен до Лиона за 9 минут.
Конкуренты выбирали клапанные жалюзи: швед Абрахам Никлас Эделькранц с 1794 года строил 10-створчатые линии с ночными фонарями, восьмеричным кодом (до 5120 позиций, включая коды дисциплинарных взысканий) и переходом через Эресунн в Данию (1801), а британское Адмиралтейство в 1795 году приняло шестиклапанный телеграф Джорджа Мюррея (Лондон — Дил за минуту). В Испании А. Бетанкур создал улучшенный рычажный аппарат (1798), а в России И. П. Кулибин в 1794 году изобрёл «дальнеизвещающую машину» с зеркальным фонарём для ночи и тумана, сданную за неимением казённых средств в Кунсткамеру. На континенте победила чёткая геометрия Шаппа, но в середине XIX века всю оптику вытеснил электрический телеграф из-за трёх пороков семафоров: зависимости от погоды и светлого времени суток, низкой пропускной способности (0,4–0,6 слов в минуту без кода) и огромной стоимости штата (во Франции — 434 тысячи франков в 1799/1800 году, из-за чего Шапп пробовал коммерциализировать сеть хотя бы для передачи итогов гослотереи, а на 1200-километровой русской трассе Петербург — Варшава 1839 года служили 1908 человек).
Влияние на войну, политику и экономику
Оптический телеграф впервые подчинил время в масштабе континентальной державы. При Наполеоне I сеть выросла до 556 башен (4800 км до Амстердама, Венеции и Милана), а походный семафор Абрахама Шаппа (1812) применялся вплоть до Крымской войны, сообщив в 1855 году о падении Севастополя. В Российской империи линии по системе Бетанкура связали Петербург со Шлиссельбургом (1824), Кронштадтом (1833), Царским Селом и Гатчиной (1835), а 149-башенная магистраль Петербург — Варшава передавала 45 сигналов за 22 минуты от башенки Зимнего дворца и думской башни на Невском проспекте.
Сеть изменила политическую мысль: математик А. Вандермонд увидел в ней опровержение тезиса Руссо о невозможности прямой демократии в больших государствах. При этом государственная монополия на канал и запрет коммерческой переписки породили громкий биржевой взлом: в 1834–1836 годах банкиры Франсуа и Жозеф Блан подкупили операторов в Туре на ветке Париж — Бордо, чтобы передавать курсы Парижской биржи на три дня быстрее дилижансов через условные «ошибки» в депешах до того, как их очистит узловой инспектор — сюжет, увековеченный Александром Дюма в «Графе Монте-Кристо».
Закат сети и инженерное наследие
Хотя Париж долго колебался перед отказом от башен из-за страха саботажа незащищённых проводов (отвергнув поначалу предложения Сэмюэла Морзе), всепогодная электрическая связь оказалась намного дешевле и быстрее. В 1846 году Франция утвердила замену сети электротелеграфом Фуа — Бреге (временно имитировавшим углы крыльев Шаппа для привычки персонала) и закрыла семафоры к середине 1850-х годов. В России электрическая линия Петербург — Москва открылась в 1852 году, а к 1854–1860-м годам оптические башни закрылись (думская башня в Петербурге вернулась к роли пожарной каланчи); лишь островные линии шведских шхер продержались до 1880–1881 годов.
Инженерный опыт Шаппа пережил саму оптическую связь: он заложил основы протоколов дискретной передачи данных с буферизацией, сжатием словарями и подтверждением узлов, породив само слово «телеграф». На практике подвижные крылья и световые коды продолжили жизнь в железнодорожных семафорах, морских сигнальных фонарях и городском светофоре, а память о башнях сохранилась в топонимах вроде Telegraph Hill в Сан-Франциско.
