Предпосылки и исторический контекст
На протяжении первых трёх веков нашей эры правовое положение христиан в Римской империи оставалось крайне неустойчивым. Традиционная римская религия строилась на принципе pax deorum — поддержания благосклонности богов к государству посредством публичных жертвоприношений, что составляло ядро mos maiorum («нравов предков») и гражданской лояльности. Если этнические культы покорённых народов легко интегрировались в имперский пантеон, а иудаизм пользовался признанной древностью национальной традиции, то христиане, вербуя последователей среди язычников и категорически отказываясь приносить жертвы гению императора и государственным богам, воспринимались как угроза самому существованию Империи.
Во второй половине III и начале IV века преследования приобрели общеимперский характер (эдикты Деция и Валериана), достигнув кульминации при Диоклетиане: в 303–304 годах началось Великое гонение, сопровождавшееся разрушением храмов, конфискацией церковной собственности, сожжением священных книг и казнями клира и мирян. К началу IV века, однако, численность христиан достигла примерно 5–10 % населения Империи (свыше 6 млн человек в основных городах Востока и Средиземноморья), и силовое искоренение общин потерпело провал. В условиях распада тетрархии и гражданских войн 306–313 годов религиозный вопрос стал важнейшим фактором политической легитимации.
Первым признанием тупиковости репрессий стал Сердикийский эдикт о веротерпимости, изданный тяжело больным императором Галерием и опубликованный в Никомедии 30 апреля 311 года. Галерий с сожалением констатировал, что христиане не вернулись к «установлениям древности», и дозволял им «существовать вновь и устраивать свои собрания» при условии молитв о благе республики и императоров. Тем не менее акт 311 года носил половинчатый характер: он не регулировал возврат отнятых церквей, кладбищ и земель, а после смерти Галерия в том же году его цезарь и правитель Востока Максимин Даза, провозгласивший себя августом, возобновил преследования и поощрял городские петиции против христиан (одна из них сохранилась в надписи из ликийской Ариканды). В западных же областях Константин I после победы над Максенцием у Мульвийского моста (октябрь 312 г.) уже покровительствовал Церкви и фактически открыл путь к пересмотру имперской религиозной политики.
Ход событий и ключевые механизмы
Медиоланское совещание и разгром Максимина Дазы
В феврале 313 года в Медиолане (современном Милане) состоялась встреча двух соправителей-августов — правителя Запада Константина I и правителя Балкан Лициния, скреплённая династическим браком Лициния с сестрой Константина Констанцией. Помимо военно-политического союза против Максимина Дазы на Востоке, императоры согласовали принципиально новую религиозную линию, устранявшую ограничительные оговорки эдикта 311 года. Весной 313 года Максимин Даза вторгся во Фракию, но 30 апреля потерпел сокрушительное поражение от Лициния при Тзираллуме (близ Адрианополя) и вскоре умер в Тарсе. Установив контроль над восточными провинциями, Лициний 13 июня 313 года обнародовал в Никомедии официальный латинский рескрипт (распоряжение) на имя наместника Вифинии, закреплявший медиоланские договорённости и распространявшийся затем на все восточные области (вплоть до Сирии и Палестины).
Правовые и имущественные механизмы документа 313 года
- Принцип всеобщей свободы совести: В отличие от Сердикийского эдикта, даровавшего снисхождение лишь заблудшим, медиоланский акт провозглашал предоставление «как христианам, так и всем вообще свободной власти следовать той религии, которую кто пожелает» (libera potestas sequendi religionem). Это обосновывалось стремлением обеспечить благоволение «всякого божества, пребывающего на небесном престоле» ко всем подданным и самим правителям.
- Уравнение религий и десакрализация языческой монополии: Формулировка документа гарантировала приверженцам всех иных культов право открытого и беспрепятственного отправления обрядов ради «мира нашего времени». Тем самым традиционное римское язычество впервые утрачивало статус единственной привилегированной государственной религии, а христианство получало полноценное легальное признание (religio licita).
- Полная и безвозмездная реституция церковной собственности: Наиболее конкретная и новаторская часть текста предписывала незамедлительно вернуть христианским общинам (как единому корпоративному субъекту права — corpus christianorum) все места собраний, храмы, участки и иное имущество, конфискованное в годы гонений. Возврат должен был осуществляться безвозмездно, «без какой-либо платы, обмана и проволочек».
- Государственная компенсация добросовестным владельцам: Лица, купившие конфискованные владения у фиска или получившие их в дар от императора, обязаны были немедленно передать их общинам, но получали право обратиться к провинциальному наместнику (викарию) за денежным возмещением убытков из государственной казны за счёт особого императорского распоряжения.
Ускорение легализации в провинциях
Властям на местах предписывалось энергично и безотлагательно исполнить указ, чтобы устранить прежние злоупотребления и восстановить гражданское спокойствие. На практике на Западе Константин уже в 312–313 годах дополнил общую легализацию прямыми налоговыми иммунитетами для кафолического клира, правом Церкви принимать завещательные отказы и государственными субсидиями, тогда как на Востоке Лициний реализовал эдикт прежде всего как прагматический акт умиротворения провинций после победы над Максимином.
Источниковедческая база и свидетельства
Подлинный канцелярский оригинал акта 313 года до нас не дошёл, и о его содержании историки судят по двум главным литературным памятникам первой трети IV века, сопоставляя их со свидетельствами эпиграфики и позднейших историков.
Во-первых, латинский текст документа почти полностью воспроизведён современником событий, христианским ритором и учителем сына Константина Лактанцием в трактате «О смертях гонителей» (De mortibus persecutorum, гл. 48), написанном около 314–316 годов. Именно по Лактанцию устанавливается точная дипломатическая форма памятника: это не общий эдикт (edictum) обоих императоров из Милана, а окружное послание (litterae / рескрипт) Лициния к правителю Вифинии, вывешенное в Никомедии 13 июня 313 года со ссылкой на состоявшуюся встречу с Константином в Медиолане. В латинской редакции Лактанция отсутствует начальная преамбула.
Во-вторых, греческий перевод текста (сделанный до 325 года с экземпляра, обнародованного в Палестине, вероятнее всего в Кесарии) включён Евсевием Кесарийским в десятую книгу «Церковной истории» (Historia Ecclesiastica, X, 5, 2–14). Версия Евсевия содержит вступительную часть, отсутствующую у Лактанция, но имеет ряд стилистических особенностей перевода с латинской канцелярской формулы. Показательно, что в более позднем панегирическом «Жизнеописании Константина» (Vita Constantini), составленном после поражения и казни Лициния в 324 году, Евсевий уже вычеркнул имя Лициния, приписав всю заслугу издания закона исключительно Константину, что служит ярким примером идеологической коррекции источника. Важный эпиграфический контекст даёт упомянутая каменная надпись из Ариканды в Ликии (направленная Максимину, Константину и Лицинию с просьбой подавить христиан) и уцелевшие эдикты самого Максимина Дазы, демонстрирующие острую борьбу вокруг исполнения указа Галерия накануне 313 года.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Миланский эдикт положил начало эпохе, получившей в церковной истории наименование «Мира Церкви». Впервые за три столетия христианские общины получили возможность открыто совершать литургию, возводить монументальные базилики (при щедрой поддержке императорской казны — в Риме, Иерусалиме, Никомедии и позднее Константинополе), владеть недвижимостью на правах юридического лица и участвовать в общественной жизни Империи. При Константине I епископы получили судебные полномочия по гражданским делам (episcopalis audientia), воскресенье («день солнца») в 321 году было объявлено нерабочим днём, а клир был освобождён от обременительных муниципальных повинностей (декурионата).
Вопреки устоявшемуся популярному мифу, Миланский эдикт не провозгласил христианство единственной или государственной религией Римской империи. Он установил режим религиозного плюрализма и веротерпимости, при котором языческие жрецы, храмы и традиционные жертвоприношения продолжали легально существовать, а на монетах Константина вплоть до 320-х годов сохранялась солярная символика Непобедимого Солнца (Sol Invictus). Перелом от юридического равноправия к конфессиональному государству произошёл постепенно: созыв Константином Первого Никейского собора в 325 году вовлёк императорскую власть в определение ортодоксии, запреты жертвоприношений усилились при Констанции II (при кратковременной языческой реакции Юлиана Отступника в 361–363 гг.), и лишь Фессалоникский эдикт Феодосия I, Грациана и Валентиниана II от 27 февраля 380 года сделал никейское христианство нормативной государственной религией Империи.
Дискуссии и оценки в историографии
В историографии XIX–XXI веков вокруг акта 313 года сложились три устойчивые научные дискуссии. Первая касается дипломатической природы самого памятника: ещё в 1891 году немецкий историк Отто Зеек резко оспорил само существование «Миланского эдикта», доказав, что сохранившийся у Лактанция и Евсевия текст является никомедийским рескриптом Лициния, а в Западной империи Константин уже снял ограничения ранее. Современный консенсус (Т. Барнс, С. Коркоран) признаёт условность традиционного термина «эдикт», но подтверждает историчность самой Миланской программы февраля 313 года как согласованной политики обоих императоров.
Вторая дискуссия посвящена религиозным мотивам Константина и смыслу нейтральных формулировок документа («высшее божество на небесном престоле»). Якоб Буркхардт видел в Константине холодного политического прагматика, использовавшего сплочённую христианскую организацию в борьбе за единовластие. Напротив, Норман Бейнс, Андраш Альфёльди и Тимоти Барнс убедительно обосновали искренность религиозного поворота Константина в 312 году, объясняя инклюзивную и философски обтекаемую лексику текста 313 года участием язычника Лициния, для которого это была формула умиротворения Востока. С точки зрения социокультурной истории права, акт 313 года оценивается также как важный прецедент свободы совести в европейской правовой традиции.
Значительный вклад в изучение памятника внесла дореволюционная русская историко-церковная школа. В. В. Болотов подчёркивал, что «эдикт дал свободу всему населению империи держаться своей религии, при этом не стеснил привилегии язычников», а фундаментальная монография А. И. Бриллиантова «Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 года» (1916), наряду с переводами М. Э. Поснова и исследованиями П. В. Кузенкова, заложила прочную филологическую и историко-правовую базу анализа соотношения латинской и греческой редакций документа.
