Предпосылки и исторический контекст
Формирование глобального климатического режима на рубеже XX–XXI веков стало ответом международного сообщества на нарастающий научный консенсус об антропогенном глобальном потеплении. После создания в 1988 году Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК) и успешного опыта Венской конвенции и Монреальского протокола (1987) по озоноразрушающим веществам на Саммите Земли в Рио-де-Жанейро в июне 1992 года была принята Рамочная конвенция ООН об изменении климата (РКИК ООН). Однако конвенция провозгласила лишь добровольную и не подкреплённую санкциями цель стабилизации выбросов развитых стран на уровне 1990 года к 2000 году. Уже на первой Конференции сторон (COP-1) в Берлине в 1995 году стало очевидно, что без юридически обязывающих лимитов промышленно развитые государства не выполнят принятых ориентиров.
Принятый в Берлине «Берлинский мандат» 1995 года закрепил базовый компромисс, определивший архитектуру будущей климатической дипломатии: принцип «общей, но дифференцированной ответственности». Исходя из того, что основную долю исторически накопленных парниковых газов выбросили индустриальные державы Европы, Северной Америки и Япония, в то время как душевые выбросы развивающихся стран («Группа 77 и Китай») оставались низкими, стороны договорились возложить количественные ограничения только на развитые государства и страны с переходной экономикой (Приложение I РКИК). Этот асимметричный дизайн впоследствии стал главным источником политических разногласий вокруг ратификации протокола.
После напряжённых переговоров, проходивших под председательством аргентинского дипломата Рауля Эстрады, 11 декабря 1997 года на третьей Конференции сторон (COP-3) в Киото был принят Киотский протокол. Документ предусматривал жёсткое двойное условие вступления в силу: его должны были ратифицировать не менее 55 государств-участников, включая индустриальные страны Приложения I, суммарно ответственные не менее чем за 55 % выбросов диоксида углерода этой группы в базовом 1990 году. После того как в марте 2001 года администрация президента США Джорджа Буша-младшего официально отказалась ратифицировать подписанный в 1998 году протокол (ссылаясь на экономические издержки и отсутствие обязательств у Китая и Индии), судьба всего договора оказалась в прямой зависимости от позиции Российской Федерации, на долю которой приходилось около 17,4 % выбросов Приложения I в 1990 году.
Ход событий и ключевые механизмы
Дипломатия Марракешских соглашений и российская ратификация (2000–2005)
Промежуток между принятием протокола в 1997 году и его вступлением в силу в 2005 году был заполнен сложнейшим торгом вокруг правил подсчёта поглотителей углерода (лесов и землепользования — LULUCF) и механизмов гибкости. После срыва переговоров на COP-6 в Гааге в ноябре 2000 года компромисс удалось достичь на продолжении конференции в Бонне (COP-6-bis, июль 2001) и закрепить в «Марракешских соглашениях» (COP-7, осень 2001 года), когда Евросоюз пошёл навстречу требованиям Японии и России по учёту поглощающей способности лесных экосистем.
- Внутрироссийская дискуссия (2002–2004): после поручения правительства РФ о подготовке плана ратификации (2002) в стране развернулась острая полемика между сторонниками участия в глобальном углеродном рынке и группой скептиков (включая советника президента А. Н. Илларионова и комиссию-семинар РАН во главе с Ю. А. Израэлем), оспаривавших экономическую целесообразность ограничений.
- Законодательное оформление: после увязки ратификации с переговорным процессом о вступлении России в ВТО Государственная дума (22 октября 2004 года) и Совет Федерации (27 октября) приняли Федеральный закон № 128-ФЗ «О ратификации Киотского протокола», подписанный президентом В. В. Путиным 4 ноября 2004 года.
- Вступление договора в силу: 18 ноября 2004 года документ о ратификации был депонирован в Секретариате РКИК ООН, что запустило предусмотренный статьёй 25 девяностодневный отсчёт — 16 февраля 2005 года Киотский протокол официально вступил в силу как действующий международно-правовой акт.
Количественные обязательства и «механизмы гибкости»
Протокол охватил шесть основных парниковых газов, перечисленных в Приложении A (углекислый газ, метан, закись азота, гидрофторуглероды, перфторуглероды и гексафторид серы), и установил на первый период обязательств (2008–2012 годы) цель сократить совокупные выбросы стран Приложения B в среднем на 5,2 % относительно базового 1990 года (с альтернативными базовыми годами для ряда стран Центральной и Восточной Европы). Европейский союз взял на себя обязательство снизить выбросы на 8 %, Япония и Канада — на 6 %, тогда как Россия и Украина обязались не превышать уровень 1990 года (в условиях постсоветской деиндустриализации 1990-х годов это создавало значительный резерв квот).
- Международная торговля квотами (IET, ст. 17): позволила странам Приложения B продавать и покупать единицы установленного количества (AAU), в том числе в формате «схем зелёных инвестиций» (GIS), направляющих вырученные средства на экологическую модернизацию.
- Проекты совместного осуществления (JI, ст. 6): механизм инвестирования одной страной Приложения I в проекты сокращения выбросов на территории другой страны Приложения I с получением единиц сокращения выбросов (ERU). В России запуск механизма затянулся до 2007–2010 годов (назначение Сбербанка оператором в 2009 году, первая сделка по продаже квот «Газпромнефти» компаниям Mitsubishi и Nippon Oil в декабре 2010 года).
- Механизм чистого развития (CDM, ст. 12): позволил развитым странам финансировать климатические проекты в развивающихся государствах (прежде всего в Китае, Индии и Бразилии) в обмен на сертифицированные единицы сокращения выбросов (CER).
Источниковедческая база и свидетельства
Изучение становления и реализации Киотского протокола опирается на обширную договорно-правовую и статистическую документацию системы ООН. Первостепенным источником выступает сам текст Киотского протокола от 11 декабря 1997 года (документ ООН FCCC/CP/1997/L.7/Add.1 с приложениями A и B), в связке с текстом Рамочной конвенции 1992 года, решениями Конференций сторон (особенно Марракешскими соглашениями 2001 года и документами первой Встречи сторон COP/MOP-1 в Монреале в ноябре–декабре 2005 года) и реестром Договорной секции ООН, фиксирующим точные даты подписания, ратификации, оговорок и выхода участников.
Второй ключевой массив свидетельств составляют программные и нормативные документы эпохи: «Декларация тысячелетия ООН» от 8 сентября 2000 года (раздел IV «Охрана нашей общей окружающей среды», прямо призывавший государства предпринять все усилия для вступления Киотского протокола в силу к десятилетнему юбилею саммита в Рио в 2002 году), национальные кадастры выбросов парниковых газов стран Приложения I, протоколы Комитета по соблюдению, а также российское законодательство 2004–2009 годов (ФЗ № 128-ФЗ, постановления Правительства РФ № 332 и № 843) и материалы экспертного совета-семинара РАН 2004 года.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Вступление Киотского протокола в силу в 2005 году ознаменовало превращение климатической повестки из декларативной науки в отрасль обязательного международного права и глобальной экономики. Впервые в истории цена выбросов углерода была институционализирована через рыночные инструменты: в Европе с 2005 года заработала крупнейшая в мире Европейская система торговли выбросами (EU ETS, обеспечившая к 2010 году до 97 % оборота углеродного рынка), а проекты CDM привлекли миллиарды долларов инвестиций в возобновляемую энергетику и энергоэффективность развивающихся стран. По итогам первого периода обязательств (2008–2012) все 36 развитых стран, полностью участвовавших в нём, формально выполнили свои индивидуальные цели (девять из них — с использованием механизмов гибкости).
Вместе с тем последующая эволюция режима выявила пределы киотской модели. Из-за неучастия США, выхода Канады в декабре 2011–2012 годов (ссылавшейся на угрозу штрафов до 14 млрд долларов) и стремительного индустриального роста не охваченных лимитами стран Азии глобальные выбросы парниковых газов с 1990 по 2010 год не снизились, а выросли на 32 %. Принятая в 2012 году Дохинская поправка на второй период (2013–2020) осталась без участия России, Японии и Новой Зеландии и вступила в силу лишь 31 декабря 2020 года — в последний день действия самого периода. Уроки киотского эксперимента легли в основу качественно иной архитектуры Парижского соглашения 2015 года, перешедшего от жёсткого бинарного деления мира на Приложение I и остальные страны к системе универсальных определяемых на национальном уровне вкладов (NDC).
Дискуссии и оценки в историографии
В международной политологии, экономике климата и истории дипломатии сложился широкий спектр оценок Киотского протокола. Ранняя экономическая критика — прежде всего в работах У. Нордхауса и Дж. Бойера («Requiem for Kyoto», 1999) и коллективном исследовании Стэнфордского энергетического форума — указывала на несоответствие высоких издержек сокращения выбросов для развитых экономик сравнительно скромному глобальному климатическому эффекту при исключении крупных развивающихся эмитентов и отсутствие долгосрочного ценового сигнала на углерод. Экологи и политологи также остро критиковали феномен «горячего воздуха» (hot air) — огромного запаса неиспользованных квот (свыше 3 млрд тонн CO2-эквивалента у России и значительных объёмов у Украины и стран Восточной Европы), возникшего из-за экономического спада 1990-х годов, продажа которого могла формально покрыть выбросы стран ОЭСР без реального сокращения эмиссии.
В то же время современные аналитики климатической политики (М. Грабб, Р. Морель и И. Шишлов в оценке 2014–2016 годов, Ф. Экардт) оценивают значение вступления протокола в силу в 2005 году гораздо более конструктивно. Исследователи подчёркивают, что историческая миссия Киото заключалась не столько в немедленной стабилизации концентрации парниковых газов, сколько в создании прецедента юридически обязывающей системы отчётности, верификации кадастров (MRV), углеродного ценообразования и институционального диалога Север–Юг, без которых быстрое согласование всеобщего Парижского соглашения 2015 года оказалось бы невозможным.
