Происхождение, среда и становление
Точные даты рождения и ранней биографии Епифания Премудрого остаются предметом источниковедческих реконструкций: исследователи относят его рождение к первой половине или середине XIV века (условно около 1350 года) и связывают происхождение с Ростовом. Судя по автобиографическим замечаниям в «Житии Стефана Пермского», образование он получил в ростовском монастыре святого Григория Богослова (так называемом Затворе), славившемся своей библиотекой и школой переписчиков. Там юный Епифаний сблизился с будущим епископом Стефаном Пермским — в житии он вспоминает, что нередко «спирахся» (спорил) с ним о точном понимании текстов и выступал по отношению к товарищу как «досадитель». Эта деталь показывает живую интеллектуальную среду ростовской книжности, а также позволяет считать, что Епифаний был моложе Стефана или почти его ровесником.
Подобно Стефану, Епифаний в определённой мере овладел греческим языком, владел искусством книжного письма, графики и иконописи (в одном из писем он называет себя «изографом»). Ряд косвенных свидетельств в его сочинениях и приписываемое ему «Сказание Епифания мниха о пути в святой град Иерусалим» побудили историков предположить, что он много путешествовал на Восток и побывал в Константинополе, на Афоне и в Иерусалиме, где непосредственно познакомился с византийской и греческой агиографической традицией.
В заглавии «Похвального слова Сергию Радонежскому» Епифаний назван учеником троицкого игумена, а последующий агиограф Пахомий Логофет (Серб) сообщает, что он много лет от своей юности жил вместе с преподобным Сергием. К 1380 году Епифаний уже находился в Троице-Сергиевом монастыре как взрослый, грамотный, опытный книжный писец и наблюдательный человек, склонный к записям летописного характера.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Творчество Епифания Премудрого стало литературным символом духовного и культурного подъёма Руси конца XIV — начала XV века, встав в один ряд с подвижничеством Сергия Радонежского, миссионерством Стефана Пермского и живописью Андрея Рублёва. Вскоре после кончины своего ростовского соученика в 1396 году Епифаний завершил «Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшаго в Перми епископа» — произведение, получившее широчайшее распространение и дошедшее примерно в пятидесяти списках XV–XVII веков.
Главным трудом всей его жизни стало «Житие преподобного Сергия Радонежского». Материалы к нему — собственные воспоминания и рассказы современников-старцев — агиограф начал собирать уже через год после смерти наставника (1392), а завершил труд около 1417–1418 годов, спустя 26 лет после кончины Сергия, дополнив его «Словом похвальным преподобному отцу нашему Сергию». Любопытно, что подлинный епифаниевский текст в рукописях XV века сохранился крайне редко, уступив место более сжатой переработке Пахомия Серба, однако именно труд Епифания заложил образцовый духовный портрет основателя Троицкой обители. Историки подчёркивают, что агиограф сознательно сосредоточился на духовных качествах святого и потому не останавливался подробно на его тесных связях с князем Дмитрием Донским, стремясь создать идеализированный образ святости через торжественный панегирик.
Помимо двух великих житий, перу Епифания принадлежит выдающийся памятник древнерусской эстетической мысли — послание тверскому игумену Кириллу (1413 год), в котором агиограф с глубоким почтением отозвался о мастерстве и трудах византийского живописца Феофана Грека, его уме и образованности, а также назвал «изографом» самого себя. Это письмо остаётся важнейшим письменным источником о личности и творчестве великого мастера эпохи. В научной литературе (в частности, в трудах Б. М. Клосса и А. В. Соловьёва) с именем Епифания связывают также введение к Тверской летописи и гипотезы об авторстве Троицкой летописи или «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича».
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Биография Епифания пришлась на напряжённую эпоху переломных событий конца XIV — начала XV века. После смерти Сергия Радонежского в 1392 году Епифаний, по-видимому, перебрался в Москву на службу к митрополиту Киприану — выдающемуся церковному деятелю, сблизившему русскую книжность с балканской традицией. Именно в Москве, в кругу образованных церковных книжников и в тесном общении с Феофаном Греком, окончательно сложилась утончённая стилистическая манера писателя.
Когда в 1408 году на Москву обрушилось нашествие хана Едигея, Епифаний бежал в Тверь, где подружился с архимандритом тверского Спасо-Афанасьева монастыря Корнилием (в схиме Кириллом); следы этого тверского периода отразились в его переписке и, вероятно, в летописных интересах. В 1410-е годы он вновь поселился в Троице-Сергиевом монастыре, заняв высокое положение духовника всей братии («бе духовник в велицей лавре всему братству») в сане иеромонаха. Сама задача воссоздать облик Сергия спустя четверть века после его кончины обрела для него иноческий и исторический смысл: через житийное слово он закреплял духовный авторитет Троицкой обители в общерусском масштабе.
Острым предметом научной полемики остаётся точная дата кончины писателя. Список погребённых в Троице-Сергиевой лавре указывал общую дату «около 1420 года». Опираясь на древнейший Троицкий синодик 1575 года (где вслед за Епифанием упомянута умершая в октябре 1418 или 1419 года княгиня Анастасия) и ростовские святцы с памятью Епифания 14 июня (в отличие от 12 мая, дня соименного Епифания Кипрского), Б. М. Клосс отнёс его смерть к промежутку между октябрём 1418 и октябрём 1419 года (вероятно, к 14 июня 1419 года). Напротив, В. А. Кучкин, обратив внимание на упоминание раки мощей преподобного Сергия в «Похвальном слове», датировал этот текст временем после обретения мощей 5 июля 1422 года; оппоненты же возражали, что словом «рака» в древности могли обозначать гроб или пустое надгробие над могилой святого ещё до официального прославления.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Епифаний Премудрый вошёл в историю русской словесности как величайший мастер стиля «плетения словес» — литературного выражения второго южнославянского влияния. Исходя из того, что обыденные слова простого человека неспособны передать величие подвигов святых во славу Христа, он создавал изощрённую словесную ткань с обилием неологизмов, сложных существительных и прилагательных, синонимических рядов и экспрессивных созвучий. По оценке О. В. Творогова и С. А. Зеньковского, эта стилистика сблизила русский литературный язык с балканской традицией и принесла дух предвозрождения — внимание к эмоциональной жизни человека, его внутреннему миру и авторскому самосознанию, что подробно исследовали В. П. Зубов, Г. М. Прохоров (в издании под редакцией Д. С. Лихачёва) и Е. Л. Конявская.
Оценки Епифания в историографии прошли путь от скепсиса до глубокого признания. Если в XIX — начале XX века историки вроде В. О. Ключевского и Е. Е. Голубинского отмечали у него многословие и бедность бытовыми подробностями (жития словно «абстрагируются» от реальных деталей ради возвышенного образа), то филологическая наука XX–XXI веков открыла в «плетении словес» цельную художественную систему, сопоставимую с подъёмом русской иконописи эпохи Рублёва и Феофана Грека. Хотя Епифаний не был официально канонизирован в общецерковном чине при жизни Московской Руси, он издавна почитался в рукописных святцах, а ныне прославлен как преподобный в Соборе Ростово-Ярославских святых.
