Секрет холодной войны, письмо с Сахалина и рождение токамака
Первые термоядерные реакции осуществили на ускорителе Эрнест Резерфорд, Марк Олифант и Пауль Хартек в 1934 году, но энергия уходила на рассеяние пучка. В 1940-е годы учёные Манхэттенского проекта доказали необходимость нагрева дейтериевой плазмы до десятков миллионов градусов. После работ над водородной бомбой возникла задача мирного синтеза. В июле 1950 года сержант Олег Лаврентьев, служивший на Сахалине, направил в ЦК КПСС письмо об электростатической термоизоляции плазмы. Андрей Сахаров оценил постановку проблемы, указал на потери частиц о сетки и к осени 1950 года вместе с Игорем Таммом предложил удерживать плазму в торе магнитным полем.
Крупное финансирование подстегнул политический ажиотаж вокруг аргентинского проекта «Уэмуль»: в марте 1951 года президент Хуан Перон ошибочно объявил о достижении синтеза Рональдом Рихтером. Хотя физики быстро вскрыли ошибку, державы мгновенно развернули секретные бюджеты: Лайман Спитцер получил средства на стелларатор «Маттерхорн» в США, Джордж Паджет Томсон — на британские пинчи, а 5 мая 1951 года И. В. Сталин по докладу И. В. Курчатова утвердил программу создания магнитных реакторов в ЛИПАН под руководством Льва Арцимовича. В 1956 году Курчатов рассекретил ранние советские опыты в британском Харуэлле, предупредив об ошибочности ложных нейтронных всплесков, а в 1957 году Игорь Головин и Натан Явлинский дали тороидальной установке имя «токамак».
Физика удержания: почему токамак победил пинчи и стеллараторы
Для слияния ядер дейтерия и трития (преодоления кулоновского отталкивания) требуются температуры свыше 100 млн кельвинов и выполнение критерия Лоусона (nτ > 10¹⁴ см⁻³·с). Замкнутый тор без закручивания поля не удерживает горячую плазму из-за дрейфа частиц к стенкам, поэтому в 1950–1960-х годах соревновались четыре схемы: линейный и тороидальный Z-пинч (сжатие собственным током), открытые ловушки-пробкотроны, стелларатор Спитцера (внешние винтовые обмотки) и токамак. К началу 1960-х годов отрасль пережила кризис пессимизма из-за быстрой бомовской диффузии: пинчи разрушались от магнитогидродинамических неустойчивостей (британская установка ZETA в 1958 году с позором отозвала заявление об успехе), открытые ловушки теряли частицы с торцов, а ранние стеллараторы не держали температуру.
Победу обеспечило решение Сахарова, Виталия Шафранова и Арцимовича: в токамаке главное тороидальное поле создают внешние катушки, а скручивающий полоидальный компонент задаёт индуцированный ток в самой плазме при коэффициенте запаса устойчивости q > 1 (критерий Крускала — Шафранова, подавляющий винтовую неустойчивость, в отличие от пинчей с q ≈ 1/3). В 1968 году в Новосибирске СССР объявил о достижении на курчатовском токамаке Т-3 температуры 11,6 млн °C и времени удержания в 50 раз лучше предела Бома. Когда на Западе засомневались, Арцимович в разгар холодной войны пригласил в Москву британскую группу лазерной диагностики из Калэма («Калэмская пятёрка»). В 1969 году замеры томсоновского рассеяния подтвердили советский триумф, вызвав мировой «токамаковский бум».
Научная дипломатия, высокие технологии и энергетические барьеры
Успех токамаков превратил физику плазмы в уникальный мост дипломатии холодной войны — от доклада Курчатова в Харуэлле (1956) и визита «Калэмской пятёрки» до женевской инициативы М. С. Горбачёва и Р. Рейгана в ноябре 1985 года о совместном строительстве реактора ИТЭР, бюджет которого оказался непосилен ни одной стране в одиночку. Инженерная гонка стимулировала прорыв в сверхпроводящих магнитах (впервые испытанных на советском Т-7), сверхглубоком вакууме, диверторах, инжекции нейтральных пучков и мегаваттных гиротронах (область, где ИПФ РАН и «ГИКОМ» стали мировыми лидерами) для дополнительного нагрева плазмы выше порога омического сопротивления (~20–30 млн °C).
При этом десятилетия опытов выявили суровые барьеры на пути к промышленным АЭС синтеза. Хотя токамак не способен к цепному взрыву и содержит граммы топлива (что делает его радикально безопаснее урановых реакторов), 80% энергии реакции D-T уносят быстрые нейтроны (14,1 МэВ), повреждающие стенки в сто раз сильнее обычных АЭС и требующие наработки дефицитного трития из лития. Срывы плазмы и пучки релятивистских электронов создают экстремальные нагрузки на камеру, оставляя открытой проблему коммерческой рентабельности.
От D-образных камер и JET к сборке ИТЭР и новым конкурентам
В 1970–1990-х годах на смену простым круглым камерам пришли D-образные сечения магнитных катушек и плазмы, активная обратная связь, режим улучшенного удержания (H-режим) и бутстреп-ток. Американский TFTR и объединённый европейский JET впервые перешли к работе с реальной дейтерий-тритиевой смесью: в 1997 году JET выдал 16 мегаватт термоядерной мощности при коэффициенте усиления энергии Q = 0,67, вплотную подойдя к режиму «перевала» (Q = 1).
В XXI веке ключевым мировым проектом остаётся международный токамак ИТЭР во французском Кадараше (сборка идёт с 2020 года) с целью удержания «горящей плазмы» при Q ≥ 10. Наряду с ним работают сверхпроводящие токамаки EAST (удержавший плазму свыше 1000 секунд) и JT-60SA, компактные сферические установки (NSTX, MAST) и частные проекты с высокотемпературными сверхпроводниками (SPARC). Одновременно возобновилась конкуренция альтернатив: суперкомпьютерное проектирование возродило стеллараторы (немецкий Wendelstein 7-X), газодинамическая ловушка в Новосибирске обновила рекорды нагрева, а лазерный комплекс NIF в США в декабре 2022 года впервые получил прирост энергии из мишени (3,15 МДж при 2,05 МДж лазерного импульса), хотя общий сетевой КПД установки остался ниже одного процента.
