Происхождение термина и социально-экономический статус
Нэпманы (также презрительно «совбуры» — «советские буржуа» и ироническое «нэпачата») — возникшее в начале 1920-х гг. обиходное, а позднее историографическое обозначение слоя частных предпринимателей, торговцев, коммерческих посредников, подрядчиков и арендаторов предприятий в Советской России и СССР периода НЭПа. По свидетельству театроведа Е. Д. Уваровой, неологизм «нэпман» впервые прозвучал со сцены петроградского театра миниатюр «Коробочка» в эстрадном обозрении Р. Меча (Менделевича) «Олимпийцы в Москве» и мгновенно закрепился в повседневном языке и советской прессе.
Правовую основу частного предпринимательства составили декреты весны и лета 1921 г. о свободном обмене, кустарной и мелкой промышленности, аренде государственных предприятий, а также Гражданский кодекс РСФСР 1922 г. Закон допускал преимущественно мелкое и среднее частное хозяйство (в городах частные мастерские и фирмы, как правило, могли нанимать до 20 рабочих) при сохранении государством «командных высот» — крупной индустрии, банков, транспорта и монополии внешней торговли. Для легальной работы предприниматели обязаны были приобретать торговые и промысловые патенты, разделявшиеся на разряды по масштабу оборота и числу наёмных работников. Несмотря на стереотип о сказочном богатстве, большинство из примерно 3 млн нэпманов составляли сельские кустари-ремесленники и мелкие лавочники. Политически же вся группа оставалась бесправной: по ст. 65 Конституции РСФСР 1918 г. и ст. 69 Конституции РСФСР 1925 г. частные торговцы, посредники и работодатели относились к «лишенцам» и лишались избирательных прав.
Этапы подъёма и ликвидации частного предпринимательства (1921–1932)
Политика властей в отношении нэпманов носила циклический характер, колеблясь между поощрением рынка и административным прессингом. В 1921–1923 гг., когда государственная и кооперативная сеть ещё не справлялась со снабжением населения, частный капитал стремительно заполнил рыночные ниши: уже к 1922 г. нэпманы обеспечивали почти 75 % розничного товарооборота страны. Однако кризис сбыта и «ножницы цен» 1923 г., совпавшие со смертью В. И. Ленина и внутрипартийной борьбой, вызвали резкое ужесточение курса в 1923–1924 гг.: доля прямых оптовых продаж госпромышленности частнику упала с 14,7 % до 2,1 %, усилился фискальный нажим, начались налоговые ревизии, милицейские облавы и административные высылки.
Острый товарный голод вынудил правительство в 1925–1926 гг. пойти на временное смягчение условий: были снижены промысловые налоги, отменены принудительные госзаймы и ослаблены ограничения по найму персонала. Но уже со второй половины 1926 г., а особенно после XV съезда ВКП(б) (1927 г.) и поворота к сталинскому «великому перелому» (1928–1929 гг.), развернулось последовательное вытеснение частного капитала. Главными инструментами стали конфискационное налогообложение, лишение банковского кредита, повышение железнодорожных тарифов для частных грузов, отказ в оптовом сырье и административное выселение нетрудовых категорий из национализированных домов (постановление 1929 г.). Хотя 11 октября 1931 г. в популярной хронике нередко называют днём прямого запрета частной торговли, в действительности тогда вышло постановление СНК СССР № 848 об организации Комитета цен при СТО (против «остатков спекуляции»), а прямой запрет на открытие частных магазинов и лавок закрепило постановление ЦИК и СНК СССР от 20 мая 1932 г. К началу 1930-х гг. легальные нэпманы исчезли как социальная группа, а частная торговля и посредничество преследовались по уголовному закону как «спекуляция».
Исторический контекст и образ нэпмана в массовом сознании
Существование нэпманов стало самым острым социальным контрастом 1920-х гг. Ленин оправдывал допущение частного бизнеса как временное «отступление», позволяющее оживить товарооборот и пополнить казну высокими налогами. Однако на фоне городской безработицы, жилищной тесноты и скромного рабочего быта открывшиеся в столицах и крупных городах частные рестораны, ювелирные лавки, игорные клубы и ателье воспринимались партийными радикалами и частью населения как предательство революции.
Советская печать, плакатная графика (серия карикатур В. Ромова «Гримасы нэпа», 1922 г.), эстрада и литература (сатира М. А. Булгакова, И. Ильфа и Е. Петрова, пародии А. Г. Архангельского, проза Ю. Иоффе) закрепили гротескный образ вульгарного нувориша, живущего одним днём. Сходную картину рисовал и американский журнал The Atlantic в сентябре 1924 г., описывая московского нэпмана, который зимой ходит в оперу в меховой шубе, летом отдыхает на подмосковной даче или курортах Кавказа и Крыма и безрассудно тратит легко доставшиеся деньги. В низовой среде неприязнь к «совбурам» и «спекулянтам» подчас приобретала антисемитский оттенок, хотя подавляющее большинство обладателей патентов едва сводило концы с концами.
Историография: от «классового врага» к социальной истории
В советской историографии нэпманы рассматривались исключительно как враждебные остатки «эксплуататорских классов», закономерно устранённые в ходе социалистического строительства. Поворот к объективному анализу положила монография американского историка Алана Болла «Russia's Last Capitalists: The Nepmen, 1921–1929» (1987/1990), детально показавшая экономическую роль частного капитала и механизмы его административно-налогового удушения.
В современной российской науке (работы Е. В. Демчик, И. Б. Орлова, С. В. Шейхетова, Р. А. Хазиева, А. П. Килина, Л. П. Муромцевой и В. Б. Перхавко) тема получила глубокое региональное и социокультурное измерение. На архивах Сибири, Урала и Центральной России историки реконструировали статистику частных предприятий, практики мимикрии под артели и «лжекооперативы», взаимодействие нэпманов с властями и расхождение между пропагандистским мифом и повседневной реальностью 1920-х годов.
