Предпосылки и исторический контекст
Эпидемия 1654–1655 годов («моровое поветрие») совпала с общеевропейской волной чумы середины XVII века, проявившейся вскоре в Неаполе (1656) и Лондоне (1665–1666). Как отмечали С. Герберштейн, А. Олеарий и Павел Алеппский, Москва прежде редко сталкивалась с чумой, обычно поражавшей Псков, Новгород или Смоленск, поэтому внезапный удар инфекции в центре страны вызвал глубокую растерянность. Происхождение вспышки 1654 года объясняют либо внешним заносом — с волжским торговым потоком из Персии через Астрахань, с Украины или из Крыма, — либо «пульсацией реликтового природного очага» северо-западнее столицы (гипотеза М. В. Супотницкого). Мемуары Я. Цедровского фиксируют мор в Великом княжестве Литовском уже с октября 1653 года, а церковные сказания упоминают ранние вспышки весны — начала лета 1654 года в Рыбинской слободе, Угличе и Казани.
Ускорителем катастрофы стала Русско-польская война 1654–1667 годов: 18 мая царь Алексей Михайлович выступил с армией под Смоленск, что ослабило тыловую администрацию, а массовое перемещение стрельцов, обозов и торговцев разнесло инфекцию по основным дорогам государства.
Ход событий и ключевые механизмы
Вспышка в Москве и распространение по центральным уездам (июнь — сентябрь 1654)
В конце июня более 30 человек скоропостижно умерли во дворе В. П. Шереметева. 24 июля патриарх Никон вывез царскую семью в Троице-Сергиев, а затем в Калязинский монастырь и стан на Нерли; за двором бежали семьи знати. Из оставленных «ведать Москву» кн. М. П. Пронский и И. В. Хилков вскоре скончались, и управление перешло к И. А. Хилкову и дьяку А. Иванову под контролем Никона. В августе — начале сентября эпидемия достигла пика: погибли и разбежались почти все стрельцы и духовенство, замерла торговля, начались грабежи и побеги из тюрем, а Кремль закрыли, оставив одну калитку.
Беженцы быстро разнесли заразу: в августе мор пришёл в Тулу (1 августа), Торжок (4), Калугу (10), Звенигород (15), Ржев и Суздаль (16), Соль Галичскую (18), Коломну (23) и Нижний Новгород (31), а в сентябре охватил Шую, Вологду, Кострому, Белёв, Мценск, Кашин, Ярославский, Тверской и Рыльский уезды (при этом Новгород и Псков болезнь миновала). В донесениях Троице-Сергиева монастыря и Нижнего Новгорода различались бубонная форма («с язвами», 1–4 дня) и случаи «без язв» (4–7 дней или мгновенные смерти, описанные Павлом Алеппским), соотносимые с септической и лёгочной чумой, а также сопутствовавшими инфекциями.
Противоэпидемические меры и религиозная реакция
Власти по рекомендациям Аптекарского приказа развернули масштабную систему карантинов, хотя её исполнение тормозилось волокитой и нехваткой людей:
- Дорожные заставы и засеки: дороги перекрывали заставами с кострами «для очищения воздуха», строже всего охраняя направления на Смоленск (к армии) и Калязин (к царской семье). В сентябре 1654 г. после провоза тела умершей Е. В. Гавреневой под Кашином дорогу прожгли дровами, золу вывезли и насыпали привозную землю.
- Санитарная обработка: грамоты переписывали «через огонь» по обе стороны костра, деньги промывали в воде, одежду вымораживали силами переболевших, жилища окуривали можжевельником и полынью, выморочные дворы ломали или сжигали, а окна приказов закладывали кирпичом снаружи.
- Погребения и религиозный отклик: отпевания запретили под страхом казни, требуя хоронить тела вне городов; однако жители хоронили близких у храмов (братские могилы появились на Красной площади у Покровского собора). Для утоления гнева Божия строились «обыденные» храмы (Спасообыденная церковь в Вологде 18 октября) и проводились крестные ходы с чудотворными иконами (Толгской в Ярославле, Казанской в Москве, Седмиозерной в Казани), что невольно усиливало заражение.
После солнечного затмения 2 августа 1654 года напряжение вылилось в волнения 25 августа перед Успенским собором: горожане принесли «выскобленные» иконы, обвиняя патриарха Никона в бегстве и навлечении бедствия своими реформами.
Спад эпидемии, перепись К. Мошнина и вспышка 1656–1657 годов
С октября–ноября мор пошёл на убыль (в Шуе и Казани — в середине октября, в Ярославле и Вологде — во второй половине октября, в Москве — к ноябрю, в Коломне и Соли Галичской — в декабре). Присланный в столицу Б. М. Хитрово и дьяк Кузьма Мошнин к 17 декабря составили опись смертности, показавшую гибель подавляющей части насельников монастырей и боярской челяди (в Чудовом монастыре умерло 182 и выжило 26 человек, у Б. И. Морозова умерло 343 из 362, у кн. Я. К. Черкасского — 423 из 533). 3 февраля 1655 года в пустую Москву вернулся Никон, а 10 февраля — царь. В 1656–1657 годах остаточные очаги породили вторую, менее смертоносную вспышку в низовьях Волги, Казани, Вятке и Смоленске (около 35 городов).
Источниковедческая база и свидетельства
Документальную основу составляют опубликованные в «Актах исторических» воеводские отписки, наказы о заставах и декабрьский отчёт Кузьмы Мошнина (1654). Ярчайшим нарративным источником служат записки архидиакона Павла Алеппского, сопровождавшего патриарха Макария III и застрявшего в Коломне. Их дополняют донесения европейских дипломатов и врачей (У. Придо, И. де Родес, С. Коллинз, А. Мейерберг), мемуары Я. Цедровского, поминальные синодики, сказания о чудотворных иконах, а также полемическое «Поучение о моровой язве» патриарха Никона (август 1656 г.) и упрёки протопопа Аввакума в челобитной 1664 года.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Чума не затронула действующую армию под Смоленском (кампания 1654 г. завершилась успехом), но ослабила тыл, вызвала неурожаи, голод и дефицит казны, ускоривший выпуск медных денег. Планы Алексея Михайловича восполнить убыль переселением до 300 тысяч жителей с польско-литовских земель реализовались лишь частично (хотя, по С. В. Лобачёву, переселенцы ускорили размывание старомосковского быта). Потрясённый царь в 1655 году признавался А. С. Матвееву в потере душевного равновесия. В религиозной жизни эпидемия усилила авторитет старообрядчества и эсхатологические настроения, хотя Никон и получил признание за спасение царской семьи. В долгосрочном плане уроки 1654 года закрепили постоянный пограничный карантинный контроль и опрос иностранцев, благодаря чему крупные эпидемии чумы не возвращались в Россию несколько десятилетий.
Дискуссии и оценки в историографии
Эпидемия 1654–1655 годов подробно изучена в классических трудах В. М. Рихтера (1820), врача Н. Ф. Высоцкого («Чума при Алексее Михайловиче», 1879), Е. Ф. Волковой (1911) и К. Г. Васильева и А. Е. Сегала (1960). Исследователи расходились в оценке новизны карантина: В. М. Рихтер и Г. Ф. Вогралик считали 1654 год поворотным началом государственных противоэпидемических мер, тогда как А. Е. Сегал видел в них развитие традиционных народных средств. Главный спор касается демографических потерь: если современники-иностранцы и историки XIX–XX вв. (П. Е. Медовиков, А. Г. Брикнер, Е. А. Звягинцев, М. Б. Мирский) оценивали жертвы в 150 тыс. в Москве и до 700–800 тыс. по стране, то американский историк Д. Т. Александер, опираясь на казённые подсчёты Высоцкого (41 053 чел., из них 6095 в столице) и Ф. А. Дербека (6197 в Москве), оценил реальную смертность в 25–41 тыс., указав на учёт беженцев в числе погибших. Современные работы (М. В. и Н. С. Супотницкие, В. Е. Борисов, С. Н. Борисов и др.) исследуют биологические механизмы вспышки и повседневный быт карантинов.
