Происхождение, среда и становление
Биографические сведения об Афанасии, сыне Никиты, дошли до потомков исключительно со страниц его собственных путевых тетрадей и краткой приписки московского летописца 1475 года, который пытался расспросить знавших его людей, но не сумел разыскать подробностей о его роде. Выходец из посадско-купеческой среды стольной Твери середины XV столетия, Никитин сформировался в последнюю эпоху политической самостоятельности Великого княжества Тверского при князьях Борисе Александровиче и Михаиле Борисовиче. Стоявшая на верхневолжском перекрёстке речных магистралей Тверь поддерживала оживлённый торг с Новгородом, Великим княжеством Литовским, Москвой, причерноморской Кафой и каспийскими рынками, вырабатывая особый тип предприимчивого, грамотного и открытого внешнему миру горожанина. Судя по беглым сравнениям в самом «Хожении», до главной восточной экспедиции тверитин уже бывал в землях Подолии, Молдавии или Валахии, Грузии и Крымского побережья, свободно объяснялся на разговорном тюркском наречии — международном языке караванной торговли Евразии — и уверенно владел книжной славянской грамотой.
В отличие от богатейших московских «гостей-сурожан», располагавших крупным собственным капиталом, Никитин вёл рискованную торговлю частично на заёмные деньги («в долгу»). Геополитический фон его предприятия определялся двумя сдвигами середины XV века: падением византийского Константинополя под ударами османов в 1453 году, нарушившим привычные средиземноморско-причерноморские поставки восточных товаров и благовоний (современные филологи, в частности А. Г. Бобров, обратили внимание и на поразительное совпадение перечня индийских пряностей у Никитина с ингредиентами церковного мироварения, ставшего острой проблемой для обретшей автокефалию Русской митрополии), и распадом Золотой Орды на соперничающие ханства Поволжья. Весной 1468 года (согласно уточнённой хронологии Л. С. Семёнова; в дореволюционной историографии со времён И. И. Срезневского принимался 1466 год), взяв благословение тверского епископа Геннадия и проезжие грамоты князя Михаила Борисовича, Афанасий с товарищами отплыл от тверского Спасо-Преображенского собора вниз по Волге в надежде примкнуть в Нижнем Новгороде к дипломатическому каравану ширваншахского посла Хасан-бека, возвращавшегося от двора Ивана III с кречетами в Шемаху.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Задуманная как обычная каспийская поездка за шёлком и пряностями в Ширван, экспедиция переросла в шестилетнюю трансконтинентальную одиссею «за три моря» — Дербентское (Каспийское), Индийское (Аравийское) и Чёрное. Пройдя за два года всю Персию с севера на юг через Мазандеран, Рей, Кашан, Йезд и Лар до крупнейшего мирового эмпория Ормуза в Персидском заливе, русский купец весной 1471 года переплыл Аравийское море с заходом в Маскат и Гуджарат и высадился в порту Чаул на Конканском берегу Индостана — за двадцать семь лет до того, как корабли португальца Васко да Гамы обогнули Африку и бросили якорь в Каликуте. Почти три года Никитин прожил во внутренних областях Декана, преимущественно во владениях могущественного мусульманского Бахманийского султаната со столицей в Бидаре (при султане Мухаммед-шахе III и его выдающемся визире и реформаторе Махмуде Гаване), совершая поездки к алмазным копям Райчура и к великой индуистской святыне «Парват» на рубеже соперничавшей с бахманидами индуистской империи Виджаянагар.
Главным историческим свершением тверитина стало создание «Хожения за три моря» — произведения, совершившего тихую революцию в древнерусской словесности. Все предшествующие русские «хождения» (от игумена Даниила до паломников в Царьград) описывали благочестивое поклонение христианским реликвиям Святой земли, где земное пространство измерялось сакральной историей. Никитин же оставил первый в отечественной культуре светский автобиографический дневник делового и познавательного странствия по «нечестивым» с точки зрения средневекового канона странам. Его взгляд сочетает практическую сметку разведчика мировых рынков с зоркостью прирождённого этнографа и социолога: он точно фиксирует муссонный календарь дождей и сева в Джуннаре, структуру морских пошлин, пиратство в Индийском океане, специализацию портов от Каликута («Келекота») и Цейлона до Китая, систему феодального ополчения бахманидских хорасанских вельмож с закованными в доспехи боевыми слонами и резкую социальную поляризацию Декана («земля людна вельми, а сельские люди голы, а бояре силны добре и пышны»). Общаясь напрямую с местным индуистским населением, которому он открыто назвался не мусульманином, а русским христианином, Никитин без тени высокомерия описал кастовую раздробленность («восемьдесят четыре веры, и вера с верою не пьёт, не ест, не женится»), вегетарианский рацион, храмовые шествия и повседневный быт индийцев, почти полностью отказавшись от баснословных средневековых легенд о «чудищах» Индии.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Двигателем всего путешествия выступала цепь экстремальных кризисов и личных решений купца. Первый перелом наступил уже осенью 1468 года в дельте Волги и на Каспии: под Астраханью татары разграбили отставшие суда каравана, а буря у дагестанского берега близ Тарков разбила малое судно, и кайтаки увели часть русских в плен. Добившись при содействии московского посла Василия Папина и Хасан-бека освобождения пленников через грамоту ширваншаха Фаррух Ясара, ограбленные купцы тщетно просили в ставке под Шемахой подъёмных денег на обратный путь. Наступил момент драматического выбора, запечатлённый крылатой формулой Никитина: у кого оставалось имущество на родине — пошёл на Русь, а кто был опутан долгами — побрёл куда глаза глядят. Вернуться в Тверь несостоятельным должником означало долговую кабалу и бесчестье; поэтому Афанасий решился идти ва-банк — заработать в Персии и переправить морем в Индию дорогого кровного жеребца, поскольку боевые кони в тропическом Декане не разводились и ценились у местных эмиров на вес золота.
Второй острейший конфликт разыгрался в индийском Джуннаре, где местный наместник Асад-хан, узнав, что приезжий купец — не мусульманин, отнял у него коня и поставил жёсткий четырёхдневный ультиматум до православного праздника Преображения Господня: либо принять ислам в обмен на возврат жеребца и тысячу золотых, либо лишиться имущества и заплатить непосильный выкуп за саму жизнь. Спасение принёс накануне истечения срока влиятельный знакомый — хорасанский купец Мухаммед («Магмет Хоросанец»), умоливший хана отпустить чужеземца и вернуть коня. Этот эпизод обнажил третью, глубочайшую внутреннюю драму «Хожения» — кризис религиозно-культурной идентичности одинокого русского человека в иноверческом мире. Утратив при волжском грабеже богослужебные книги и пасхалию, Афанасий не мог вычислить подвижные даты Пасхи и Великого поста, соблюдал ради выживания и безопасности внешние обычаи мусульманской купеческой среды под восточным именем ходжи Юсуфа Хорасани и в минуты отчаяния записывал сокровенные молитвы, политические оценки (включая знаменитый возглас о величии Русской земли при неправде её князей и бояр) и бытовые признания на причудливой смеси русского языка с кириллической транслитерацией тюркских, персидских и арабских фраз. Осознав убыточность дальнейшего торга в охваченном междоусобными войнами Индостане, в 1474 году он пробился морем из Дабхола с заносом к берегам Эфиопии («Абаши») в Маскат и Ормуз, прошёл через разоряемую войнами османов и Ак-Коюнлу Малую Азию до Трапезунда, осенью переплыл Чёрное море в Кафу, где привёл в порядок путевые записи, и двинулся с московскими купцами через литовские владения домой, но скончался в пути близ Смоленска, не дойдя нескольких сотен вёрст до родной Твери.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Посмертная судьба записок оказалась счастливее судьбы самого купца: весной или летом 1475 года спутники доставили его тетради в Москву влиятельному великокняжескому дьяку Ивану III Василию Мамырёву, оценившему государственную и познавательную ценность сведений о далёких восточных державах. Вскоре текст «Хожения» был включён в великокняжеское летописание (свод 1480-х годов, Софийскую II и Львовскую летописи), а также переписан в Троицком сборнике конца XV века. Заново открытый для науки Н. М. Карамзиным в архиве Троице-Сергиевой лавры и опубликованный в 1818–1821 годах, памятник вошёл в золотой фонд мировой индологии наряду со свидетельствами венецианца Никколо Конти и тимуридского посла Абд ар-Раззака Самарканди, став важнейшим синхронным источником по социально-экономической и военной истории Декана XV столетия.
В отечественной и зарубежной медиевистике вокруг «Хожения за три моря» развернулось несколько крупных историографических дискуссий. Если хронологическая реконструкция Л. С. Семёнова (передвинувшая датировку путешествия с 1466–1472 на 1468–1474/1475 годы по астрономическим пасхальным ориентирам и датам восточных войн) получила признание большинства исследователей академической серии «Литературные памятники», то вопрос о вероисповедании автора вызвал острую полемику в 1980–2000-е годы. Американские слависты Гейл Ленхофф и Джанет Мартин, опираясь на обилие исламских молитвенных формул и заключительную арабскую молитву в тексте, выдвинули гипотезу о фактическом переходе Никитина в ислам; напротив, Я. С. Лурье убедительно возразил, что прошедший обрезание вероотступник никогда не устремился бы добровольно назад в православную Русь, где отступничество каралось смертью, увидев в раздумьях купца («а правую веру Бог ведает, а правая вера — Бога единого знать, имя его призывать на всяком месте чистом») уникальный для русского Средневековья опыт личной веротерпимости, рождённый на перекрёстке цивилизаций. В свою очередь Д. С. Лихачёв раскрыл лирико-исповедальное начало памятника, а Б. А. Успенский проанализировал его семиотическую структуру как «антипаломничества» в профаническое пространство, из которого автор мысленно возвращается к родной вере и земле, став первым живым мостом культурного диалога между Россией и Индией.
