Предпосылки и исторический контекст
Переход к сплошной коллективизации стал результатом глубокого кризиса новой экономической политики и стратегического выбора в пользу форсированной индустриализации. К концу 1920-х годов советская экономика столкнулась с противоречием между планами строительства тяжёлой промышленности и мелкотоварным крестьянским хозяйством: резолюция июльского Пленума ЦК ВКП(б) 1928 года отмечала, что при достижении 95 % довоенных посевных площадей товарный выход зерна едва превышал 50 % довоенного уровня. Быстрый рост городов (в 1928–1931 годах городское население выросло на 12,4 млн человек) требовал гарантированного снабжения продовольствием, а закупка западного оборудования — стабильного валютного экспорта.
Ещё весной 1928 года Наркомзем и Колхозцентр РСФСР планировали к 1933 году вовлечь в колхозы лишь около 4 % крестьянских хозяйств (1,1 млн), а утверждённый весной 1929 года первый пятилетний план предусматривал охват 16–18 % хозяйств (4–4,5 млн). Однако осенью 1929 года («год великого перелома») руководство ВКП(б) отказалось от постепенности. Как отмечают современные исследователи (в частности А. В. Шубин), важным внешним катализатором этого разворота стал начавшийся в октябре 1929 года мировой экономический кризис: падение мировых цен на сельскохозяйственное сырьё резко обесценило советский экспорт, вынудив сталинское руководство компенсировать потери увеличением физических объёмов вывозимого зерна за счёт жёсткого изъятия ресурсов из деревни.
Одновременно конфликт в партийном руководстве завершился разгромом «правого уклона» Н. И. Бухарина, выступавшего за сохранение рыночных отношений с крестьянством. В советском руководстве возобладала установка И. В. Сталина на изъятие «дани» с деревни и замену единоличных хозяйств крупными коллективными и советскими хозяйствами (колхозами и совхозами), доступными для прямого административного контроля и механизации.
Ход событий и ключевые механизмы
Форсированная коллективизация и раскулачивание (1929–1931)
Решающий сдвиг в аграрной политике оформился на рубеже 1929–1930 годов и опирался на систему административно-репрессивного принуждения:
- Идеологическая установка и сроки: 27 декабря 1929 года Сталин провозгласил переход к политике «ликвидации кулачества как класса». 5 января 1930 года Политбюро утвердило постановление «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству», предписавшее завершить её в основных зерновых районах (Средняя и Нижняя Волга, Северный Кавказ) за 1–2 года, а в прочих регионах — за 2–4 года.
- Депортация зажиточных крестьян: около 1 млн хозяйств (порядка 1,8–2 млн человек) были экспроприированы и выселены в отдалённые районы в качестве спецпереселенцев, а наиболее активные противники режима подверглись арестам и расстрелам. В Казахской АССР с 1928 года проводилась кампания конфискации скота у баев («Малый Октябрь») и насильственная седентаризация кочевников.
- Обобществление скота и кризис животноводства: постановление от 30 июля 1931 года о колхозных фермах подтолкнуло местные власти к принудительному обобществлению скота, вызвав ответный массовый забой животных крестьянами и падёж на колхозных дворах из-за нехватки кормов и помещений. Поголовье лошадей упало с 34,6 млн в 1929 году до 16,6 млн в 1933-м, а крупного рогатого скота — с 70,5 млн (1928) до 38,6 млн (1933), что лишило село тягловой силы и белковых запасов.
Хлебозаготовки, аграрный спад и репрессивный нажим 1932 года
В 1931–1932 годах совпали организационная дезорганизация колхозов, нехватка тягла, зарастание полей сорняками и неблагоприятные погодные условия. В 1931 году потери при уборке превысили 15 млн тонн (около 20 % сбора), а в 1932 году на Украине на корню осталось до 40 % урожая, на Нижней и Средней Волге — свыше трети. Тем не менее планы заготовок строились на завышенных показателях «видовой» (биологической) урожайности, превышавшей фактический намолот минимум на 20 %. Хотя физический объём заготовок и зернового экспорта (снизившегося с 5,2 млн тонн в 1931 году до 1,73 млн в 1932-м и 1,68 млн в 1933-м) в абсолютном выражении уменьшился, доля изъятия в валовом сборе выросла с 14,7 % в 1928 году до 36,9 % в 1932-м.
- «Закон о трёх колосках» (7 августа 1932 года): постановление ЦИК и СНК СССР установило за хищение колхозного имущества 10 лет лагерей или расстрел; за пять месяцев по нему осудили 22 347 человек (свыше 2,6 тыс. приговорили к высшей мере, хотя впоследствии Верховный суд РСФСР и ЦИК смягчили значительную часть приговоров).
- Чрезвычайные комиссии и «чёрные доски»: осенью 1932 года в регионы прибыли комиссии В. М. Молотова (Украина), Л. М. Кагановича (Северный Кавказ) и П. П. Постышева (Поволжье). Станицы и колхозы, не выполнявшие план, заносились на «чёрные доски» с полной остановкой торговли, изъятием продовольствия и кредитов, арестами сельских коммунистов и массовой депортацией кубанских станиц в ноябре — декабре 1932 года.
- Блокирование миграции и сокрытие катастрофы: 22 января 1933 года Сталин и Молотов направили секретную директиву о недопущении массового выезда голодающих крестьян с Украины и Кубани. К марту 1933 года заградотряды ОГПУ задержали 219,5 тыс. человек, вернув обратно 186,6 тыс. Одновременно введённая 27 декабря 1932 года паспортная система оставила колхозников без паспортов, привязав их к земле.
Только с весны 1933 года, когда руководство убедилось в масштабах катастрофы и угрозе срыва нового сева, власти начали выделять продовольственные ссуды (на Украину поступила 501 тыс. тонн зерна против 60 тыс. в 1932 году), создали политотделы МТС и допустили расширение личных подсобных хозяйств.
Источниковедческая база и свидетельства
Реконструкция истории коллективизации и голода 1932–1933 годов стала возможной главным образом после открытия советских архивов на рубеже 1980–1990-х годов, поскольку в СССР тема голода 1932–1933 годов находилась под строжайшим цензурным запретом, а иностранная помощь, в отличие от 1921–1922 годов, не допускалась. Корпус документальных источников включает протоколы Политбюро ЦК ВКП(б), правительственные постановления, телеграммы о хлебозаготовках и секретные сводки ОГПУ о настроениях в деревне и задержаниях беженцев.
Уникальным эпистолярным источником служит переписка писателя М. А. Шолохова со Сталиным в апреле — мае 1933 года. В письме от 4 апреля 1933 года Шолохов подробно зафиксировал пытки, инсценировки расстрелов, вымораживание и массовые избиения колхозников в Вёшенском и Верхне-Донском районах как «узаконенный в районном масштабе метод проведения хлебозаготовок». В ответном письме от 6 мая 1933 года Сталин, пообещав направить комиссию для расследования злоупотреблений, прямо заявил, что хлеборобы якобы вели против советской власти «тихую» войну на измор, чем фактически политически легитимировал жёсткость заготовительной кампании.
Демографический анализ базируется на архивных книгах ЗАГСов, балансах зерна и сопоставлении Всесоюзных переписей населения 1926, 1937 (засекреченной и объявленной «вредительской») и 1939 годов. Важными внешними свидетельствами служат репортажи британского журналиста Гарета Джонса и серия фотографий австрийского инженера-химика Александра Винербергера, тайно снявшего жертв голода в Харькове и его окрестностях в 1933 году, а также материалы устной истории крестьян Поволжья, Кубани, Украины и Казахстана, собранные с конца 1980-х годов.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Главным трагическим итогом событий 1929–1933 годов стала масштабная гуманитарная катастрофа. Современные демографы и историки оценивают общую избыточную смертность от голода и сопутствующих болезней в СССР в диапазоне от 5,7 до 8,7 млн человек (по оценке Государственной Думы РФ от 2 апреля 2008 года — около 7 млн погибших; по расчётам Института демографии имени М. В. Птухи НАН Украины 2013 года — 8,73 млн избыточных смертей, в том числе 3,92 млн на Украине, 3,26 млн в России и 1,26 млн в Казахстане). Наиболее тяжёлые относительные потери понесли жители Казахской АССР (свыше 22 % населения, резкое сокращение кочевого хозяйства и массовая откочёвка в Китай и сопредельные республики) и зерновых областей УССР и Северного Кавказа; ещё порядка 600 тыс. человек, по подсчётам В. Н. Земскова, погибли в кулацкой ссылке.
В социально-экономическом плане коллективизация обеспечила государству беспрецедентный контроль над продовольственными и трудовыми ресурсами. Она сломала традиционную крестьянскую общину, привела к бегству и оргнабору миллионов селян в города и на стройки первых пятилеток (доля сельского населения стремительно сокращалась) и позволила перекачивать средства из аграрного сектора на нужды индустриализации. При этом в самом сельском хозяйстве был заложен затяжной кризис мотивации труда (система трудодней при мизерной оплате), подорвано животноводство, которое не могло восстановить уровень 1928 года вплоть до 1950-х годов, а колхозники на десятилетия превратились в категорию граждан с ограниченной свободой передвижения.
В политической истории голод 1932–1933 годов закрепил мобилизационно-репрессивный механизм сталинского управления. Власти осознали допустимость ограниченных уступок (разрешение приусадебных участков, открытие отделений Торгсина, переход к более реалистичным нормам поставок), однако сохранили систему жёсткой цензуры, политотделов и уголовной ответственности за «саботаж», а на Украине и Северном Кавказе заготовительная кампания сопровождалась свёртыванием политики коренизации (украинизации) и чистками республиканского аппарата.
Дискуссии и оценки в историографии
Проблематика коллективизации и голода 1932–1933 годов остаётся одним из наиболее острых полей научных и общественно-политических дискуссий. Первый крупный спор касается соотношения политических и природно-агротехнологических причин катастрофы. Американский историк Марк Таугер настаивает на решающем вкладе аграрно-экологических бедствий 1931–1932 годов (засуха, сырая погода, поражение злаков ржавчиной, сорняками и грызунами), снизивших реальный сбор примерно до 45 млн тонн, из-за чего городские квоты не оставляли резервов в деревне. Напротив, Стивен Уиткрофт, Роберт Дэвис, Олег Хлевнюк, Виктор Кондрашин и Наталья Науменко показывают, что сама дезорганизация хозяйства была следствием насильственной коллективизации, убоя скота, завышенных планов «биологической урожайности» и политического упорства Сталина, отказавшегося своевременно прекратить экспорт зерна и снизить темпы индустриализации.
Второй, не менее острой дискуссией является вопрос о юридико-исторической квалификации голода, прежде всего на Украине (Голодомор) и в Казахстане, как акта геноцида. Роберт Конквест («Жатва скорби», 1986), а также значительная часть украинских историков и исследователи геноцида, опирающиеся на широкую концепцию Рафаэля Лемкина (Сара Камерон, Никколо Пьянчола применительно к кочевникам), рассматривают подавление крестьянства и национальной культуры как целенаправленное уничтожение национальной или культурной группы; более 30 государств признали Голодомор на Украине геноцидом.
В то же время значительная группа ведущих архивных исследователей — Р. У. Дэвис, С. Уиткрофт, Дж. Арч Гетти, Стивен Коткин, Рональд Суни и российские историки В. Н. Земсков и В. В. Кондрашин — оспаривает квалификацию событий как этнически направленного геноцида. Они указывают на отсутствие документальных свидетельств умысла истребить именно этнических украинцев или казахов, подчёркивая общесоюзный характер антикрестьянской политики, ударившей также по Поволжью, Сибири и Уралу, и снижение заготовительных квот для УССР во второй половине 1932 года. При этом экономист Майкл Эллман и социолог Мартин Шоу отмечают, что даже при отсутствии единственной цели физического уничтожения осознанное продолжение конфискационной политики при знании о неминуемой массовой гибели людей квалифицируется как тягчайшее преступление против человечности.
