Предпосылки и исторический контекст
С середины XV столетия Русская православная церковь находилась в двойственном каноническом положении. После того как Константинопольский патриархат и византийский император приняли Флорентийскую унию 1439 года, московские власти отвергли её, низложили митрополита-грека Исидора, а в декабре 1448 года Собор русских епископов самостоятельно избрал и поставил на митрополичью кафедру епископа Рязанского Иону. После падения Константинополя под ударами османов в 1453 году эта автокефалия закрепилась де-факто: последующие предстоятели титуловались митрополитами Московскими и всея Руси и избирались русским собором без согласования с Фанаром, причём около 1480 года в архиерейскую присягу было внесено обязательство не принимать поставления от греков, оказавшихся под иноверной властью султана. Однако с точки зрения вселенских канонов Московская митрополия оставалась самочинно отделившейся от Константинополя, а в западнорусских землях Великого княжества Литовского в 1458 году оформилась отдельная Киевская митрополия под юрисдикцией Константинопольского патриарха.
В течение XVI века диспропорция между политическим весом Москвы и церковным рангом её иерарха стала всё более ощутимой. Завоевание Казанского (1552) и Астраханского (1556) ханств, а также венчание Ивана IV на царство (1547), утверждённое Константинопольским патриархом Иоасафом II в 1561 году, закрепили за московским государем имперский по значению титул «царя». В общественно-религиозном сознании, опиравшемся на формулы посланий псковского старца Филофея и митрополита Зосимы, Русское царство осмыслялось как единственная независимая православная держава и духовный преемник Византии («Москва — Третий Рим»). Между тем формально глава её церкви оставался лишь митрополитом, уступавшим по рангу восточным патриархам, которые регулярно приезжали в Москву за финансовой «милостыней» на уплату османских налогов.
Внешнеполитическая ситуация 1580-х годов дополнительно ускорила постановку вопроса о патриаршестве. В Речи Посполитой набирала силу католическая Контрреформация, открывались иезуитские коллегиумы, и над православным населением Западной Руси нависла угроза принудительного подчинения Риму. Повышение статуса Московской кафедры до патриархата должно было не только привести церковную иерархию в соответствие с царским титулом, но и превратить Москву в авторитетный общеправославный центр притяжения. Первые прямые зондажи правительство царя Фёдора Ивановича и его могущественного шурина боярина Бориса Годунова провело в 1586 году во время визита в Москву Антиохийского патриарха Иоакима V, которому поручили подготовить согласие других восточных престолов.
Ход событий и ключевые механизмы
Решающий поворот произошёл летом 1588 года, когда русское правительство использовало неожиданный визит самого главы Вселенского престола для немедленного решения вопроса о патриаршем достоинстве.
Приезд Иеремии II и закулисные переговоры (июль 1588 — январь 1589)
- Встреча и почётная изоляция: 11 июля 1588 года в Москву «ради милостыни на церковное строение» прибыл Константинопольский патриарх Иеремия II (Транос) со свитой, включая митрополита Монемвасийского Иерофея. Разместив гостя на Рязанском подворье и богато одарив после приёма у царя Фёдора Ивановича, Борис Годунов фактически ограничил свободу передвижения и внешних контактов греческой делегации.
- Торг вокруг условий и кафедры: Иеремия II первоначально отказывался учреждать патриаршество единолично без всевосточного собора, предлагая взамен автокефалию наподобие Охридской архиепископии (с обязательным поминовением Константинополя и получением от него мира). Затем он выразил готовность сам остаться патриархом в Москве. Однако русская сторона предложила ему в качестве резиденции не столицу, а город Владимир, рассчитывая сохранить живой контакт царя именно с русским первоиерархом. Не согласившись жить в провинции, Иеремия вынужден был принять царское требование благословить на Московский патриарший престол действующего митрополита Иова.
Соборное избрание и поставление патриарха Иова (январь 1589)
- Подготовка чина и согласие Собора: 17 января 1589 года Фёдор Иванович объявил о решении Боярской думе и Освященному собору, где Иов и архиереи выразили полную покорность царской воле. Был составлен особый чин поставления, объединивший греческий патриарший обряд с русским чином митрополичьей интронизации 1564 года; при этом по настоянию московской стороны в него включили полное повторение архиерейской хиротонии (третьей в жизни Иова).
- Избрание и интронизация: 23 января в Успенском соборе Иеремия II и Освященный собор выдвинули трёх кандидатов, из которых царь ожидаемо выбрал Иова (близкого сподвижника Бориса Годунова), после чего состоялось его наречение. 26 января (5 февраля) 1589 года в Успенском соборе Кремля Константинопольский патриарх в сослужении русских и греческих архиереев возвёл Иова на престол первого Патриарха Московского и всея Руси.
Уложенная грамота и ратификация на Востоке (1589–1593)
- Уложенная грамота мая 1589 года: перед отъездом Иеремии II в Константинополь в царской канцелярии оформили учредительный акт, утвердивший за русскими соборами право впредь самостоятельно избирать и поставлять своих патриархов, а также закрепивший тезис о «Великом Российском царствии» как «Третьем Риме» и претензию на третье место в диптихе.
- Константинопольские соборы 1590 и 1593 годов: на соборе 1590 года в Константинополе (привезена в Москву в 1591 г. Тырновским митрополитом Дионисием) учреждение Московского патриархата было признано, но вместо третьего ему определили пятое место в диптихе — после Иерусалимского престола. Москва отклонила эту грамоту; вдобавок каноничность действий Иеремии резко оспорил избранный в 1590 году Александрийский патриарх Мелетий Пигас. Лишь 12 февраля 1593 года Великий Константинопольский собор с участием восточных патриархов и 42 архиереев окончательно ратифицировал Московский патриархат на пятом месте в диптихе, с чем русское правительство согласилось.
Источниковедческая база и свидетельства
События 1588–1593 годов документированы с исключительной подробностью как в отечественном приказном делопроизводстве, так и в памятниках греческого канонического права и нарративной литературы.
Центральным правовым памятником является «Грамота уложенная об учреждении в России патриаршеского престола» 1589 года, сохранившаяся в подлиннике, включённая позднее в московскую «Кормчую» 1653 года и опубликованная в Собрании государственных грамот и договоров. Наряду с богословским обоснованием («Великое Росийское царствие, Третей Рим, благочестием всех превзыде») в ней содержится любопытный дипломатический анахронизм: составители грамоты вписали утверждение о якобы уже данном согласии всех восточных патриархов, хотя в 1589 году такой ратификации ещё не существовало. О ходе самих переговоров, церемонии 23 и 26 января, а также размерах богатейших пожалований Иеремии II подробно рассказывают статейные списки и дела Посольского приказа о сношениях с Грецией и православным Востоком, включая материалы посольства Г. Афанасьева 1592–1593 годов.
Критическую ценность для реконструкции восточной реакции имеют тексты соборных грамот 1590 и 1593 годов, хранящиеся в российских архивах. Палеографические и почерковедческие исследования конца XX века (в частности, Б. Л. Фонкича) выявили поразительный факт: на грамоте 1590 года из 105 подписей иерархов не менее 70 оказались подложными — они были выполнены в спешке иными лицами вместо отсутствовавших архиереев, тогда как все 42 подписи под актом Великого собора 1593 года абсолютно подлинны. Важным противовесом официозным московским текстам выступают греческие свидетельства: записки спутника Иеремии II митрополита Монемвасийского Иерофея, прямо обвинявшего русские власти в хитрости и давлении на патриарха, а также канонические послания Александрийского патриарха Мелетия Пигаса, критиковавшего нарушение соборного принципа в 1589 году.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Каноническое признание Московского патриархата в 1589–1593 годах устранило почти полуторавековой раскол в общении с Вселенским православием и завершило институциональное становление Русской церкви в качестве равноправной автокефальной патриархии в системе диптихов. Хотя Москва не добилась желанного третьего места после Константинополя и Александрии, пятое место (традиционно принадлежавшее до 1054 года Римскому престолу, но в православной пентархии замещённое Русской церковью) наглядно закрепило её статус крупнейшей и единственной суверенной православной державы мира. Это привело к резкому усилению дипломатических и благотворительных связей с православным Востоком: регулярная царская «милостыня» стала важнейшим ресурсом выживания древних восточных патриархий и афонских монастырей под властью Османской империи.
Внутри Русского царства учреждение патриаршества повысило престиж и политическую роль первоиерарха. Одновременно с возведением Иова в патриархи четыре древние епархии (Новгородская, Казанская, Ростовская и Крутицкая) были возведены в ранг митрополий, а ряд кафедр — в архиепископии. Значительно расширились земельные владения патриаршего дома, для управления которыми сложилась разветвлённая система патриарших приказов (Судный, Разрядный, Казённый и Дворцовый). Высокий авторитет патриаршей кафедры ярко проявился в годы Смутного времени: сам патриарх Иов отказался признать самозванца Лжедмитрия I и был свергнут и сослан в Старицкий монастырь (1605), а его преемник патриарх Гермоген стал духовным знаменем народного ополчения и освобождения Москвы. В 1619–1633 годах патриарх Филарет (Романов) фактически правил государством в качестве соправителя своего сына с титулом «Великий Государь».
Однако заложенное ещё в 1589 году преобладание царской воли над церковной иерархией в конечном итоге определило дальнейшую драматическую историю института: попытка патриарха Никона утвердить примат «священства» над «царством» привела к его низложению (1666) и церковному расколу, а после смерти патриарха Адриана (1700) Пётр I отказался созывать собор и в 1721 году упразднил патриаршество, учредив Святейший правительствующий синод. Патриаршество в России было восстановлено лишь Всероссийским поместным собором 28 октября (10 ноября) 1917 года с избранием патриарха Тихона. Кроме того, само учреждение Московского патриархата и ревизионная поездка Иеремии II через польско-литовские земли в 1589 году имели неожиданный геополитический отзвук на Западе, ускорив подготовку Брестской унии 1596 года со стороны части западнорусского епископата и королевской власти Речи Посполитой.
Дискуссии и оценки в историографии
Историческая оценка учреждения патриаршества в России на протяжении XIX–XXI веков разделялась между провиденциалистской церковно-государственной традицией и критическим источниковедением. Официальная синодальная историография и труды митрополита Макария (Булгакова) рассматривали события января 1589 года как закономерное и благочестивое признание заслуг Русской церкви со стороны вселенского православия, преуменьшая остроту конфликта с Иеремией II и подчёркивая духовный авторитет царя Фёдора и святителя Иова.
Иной ракурс утвердился в трудах крупнейших русских церковных историков рубежа XIX–XX веков — П. Ф. Николаевского, Е. Е. Голубинского, Н. Ф. Каптерева, а затем и А. В. Карташёва. Опираясь на греческие памятники и посольские книги, Н. Ф. Каптерев показал жёсткую дипломатическую тактику Москвы, включавшую фактическое задержание Иеремии II на Рязанском подворье, торг вокруг материальной помощи и тотальный контроль царской власти над соборным голосованием: по выводу Каптерева, на протяжении всего первого патриаршего периода предстоятелей реально выбирал государь, а Освященный собор лишь оформлял его волю. В советской и современной светской историографии (Р. Г. Скрынников, Б. Н. Флоря, А. П. Богданов) акцент сделан на политическом расчёте Бориса Годунова, который путём союза с Иовом консолидировал власть накануне пресечения династии Рюриковичей и укреплял позиции России в противостоянии с Речью Посполитой и Крымом.
Новейшие исследования конца XX — начала XXI века (Б. Л. Фонкич, В. И. Петрушко, М. В. Желтов) перенесли внимание на текстологию и каноническую сторону процесса. Изучение поддельных подписей на грамоте 1590 года позволило объяснить, почему восточная ратификация потребовала второго, по-настоящему представительного Константинопольского собора 1593 года. Предметом отдельного научного интереса остаётся и необычная русская практика повторной епископской хиротонии при поставлении патриархов (вплоть до Никона), противоречившая общеправославной норме о неповторимости таинства священства, но воспринимавшаяся в Москве как знак исключительной полноты новой благодати.
