Предпосылки и исторический контекст
На протяжении первого полутора десятилетий существования Лиги Наций отношение советского руководства к этой женевской организации оставалось резко критическим. Созданная по Версальскому мирному договору 1919 года без участия Советской России и Германии, Лига Наций воспринималась в Москве как орудие «версальских победителей» — прежде всего Великобритании и Франции — и потенциальный центр консолидации антисоветского блока. В партийной публицистике и дипломатических документах 1920-х годов она характеризовалась как «империалистический союз», призванный закрепить послевоенный передел мира и изолировать первое социалистическое государство. Вместе с тем уже со второй половины 1920-х годов Наркомат по иностранным делам (НКИД) начал выборочно подключаться к многосторонним международным форумам под эгидой Женевы: с 1927 года советская делегация во главе с М. М. Литвиновым активно участвовала в работе Подготовительной комиссии Конференции по разоружению, выдвинув проекты всеобщего и частичного разоружения, а в 1928 году СССР в числе первых ратифицировал пакт Бриана — Келлога об отказе от войны в качестве орудия национальной политики.
Коренной перелом международной обстановки произошёл в 1931–1933 годах, поставив под сомнение всю прежнюю архитектуру безопасности в Евразии. На Дальнем Востоке Японская империя после Мукденского инцидента (сентябрь 1931 г.) оккупировала Маньчжурию и создала там марионеточное государство Маньчжоу-Го. Лига Наций, направив комиссию Литтона, ограничилась моральным осуждением агрессии, после чего Япония в марте 1933 года объявила о выходе из организации. В Европе в январе 1933 года к власти в Германии пришла Национал-социалистическая немецкая рабочая партия во главе с Адольфом Гитлером, провозгласившая курс на ревизию Версальского договора, перевооружение и экспансию на восток. В октябре 1933 года Германия покинула Конференцию по разоружению и заявила о выходе из Лиги Наций. Выход двух крупнейших ревизионистских держав превратил угрозу войны на два фронта — одновременно на западных и дальневосточных рубежах — в реальную стратегическую опасность для Советского Союза.
В этих условиях в Москве и в ряде европейских столиц началось встречное переосмысление роли Женевы. Для СССР, установившего в ноябре 1933 года дипломатические отношения с США и заключившего летом того же года Лондонские конвенции об определении агрессора со своими западными и южными соседями, стало очевидно, что рапалльская линия сотрудничества с Веймарской Германией исчерпана. Переориентация советской политики оформилась на высшем партийном уровне в декабре 1933 года: 12 декабря 1933 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление о выработке плана организации коллективной безопасности и о принципиальной допустимости вступления СССР в Лигу Наций на определённых условиях, включая заключение регионального пакта о взаимной обороне от германской агрессии. Вскоре, в декабрьском интервью корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» Уолтеру Дюранти, И. В. Сталин публично обозначил новую линию, указав, что несмотря на колоссальные недостатки, Лига Наций после ухода из неё агрессоров может оказаться «неким бугорком» на пути к тому, чтобы затруднить дело войны и облегчить дело мира. Программное обоснование нового курса представил на сессии ЦИК СССР 29 декабря 1933 года нарком М. М. Литвинов.
Одновременно аналогичная переоценка происходила во Франции, обеспокоенной ростом военной мощи Третьего рейха и ослаблением «Малой Антанты» после подписания германо-польской декларации о ненападении в январе 1934 года. Французский министр иностранных дел Луи Барту, занявший пост в феврале 1934 года, несмотря на свой прежний консерватизм и антибольшевизм, пришёл к выводу о необходимости воссоздать восточный стратегический противовес Германии путём возвращения России в европейский баланс сил и вовлечения СССР в Лигу Наций.
Ход событий и ключевые механизмы
Дипломатическая подготовка и проект «Восточного пакта»
Весной и летом 1934 года между М. М. Литвиновым и Луи Барту развернулись интенсивные переговоры о сопряжении вступления СССР в Лигу Наций с созданием региональной системы гарантий в Восточной Европе. Первоначальный проект «Восточного пакта», разработанный при ведущем участии французской и советской дипломатии в мае — июне 1934 года, предусматривал подписание многостороннего договора о взаимопомощи между СССР, Германией, Польшей, Чехословакией, Литвой, Латвией, Эстонией и Финляндией при одновременных гарантиях со стороны Франции. Включение Германии в круг потенциальных участников должно было снять у западных держав, прежде всего Великобритании, опасения, будто речь идёт о возрождении закрытого антигерманского военного альянса довоенного образца. Вместе с тем заключение Восточного пакта связывалось в качестве политического условия или параллельного шага с приёмом СССР в Лигу Наций. Однако Берлин и Варшава фактически заблокировали проект: Германия усмотрела в нём завуалированный франко-советский союз, а Польша под руководством Ю. Пилсудского и Ю. Бека отказалась принимать обязательства по пропуску советских войск и совместной обороне с Чехословакией и Литвой. Вслед за ними от участия уклонились Латвия, Эстония и Финляндия. В этой ситуации Париж и Лондон решили не откладывать женевскую интеграцию Москвы и ускорили процедуру приглашения СССР в Лигу Наций.
Процедура приглашения и голосование в Женеве
Советское руководство с самого начала отвергло стандартный порядок подачи прошения о приёме, предусмотренный статьёй 1 Устава Лиги Наций: в Москве опасались, что рассмотрение заявки вызовет затяжные дебаты, требования односторонних уступок или даже отклонение кандидатуры враждебными государствами. Поэтому при содействии французской, британской и итальянской дипломатии был применён особый механизм коллективного приглашения.
- Коллективное приглашение от 15 сентября 1934 года: по согласованию ведущих держав делегации 30 государств — членов Лиги Наций (при поддержке ещё нескольких скандинавских стран, направивших отдельные обращения) подписали в Женеве телеграмму на имя правительства СССР с призывом вступить в организацию и «принести своё ценное сотрудничество» для поддержания всеобщего мира.
- Ответная нота НКИД СССР от 15 сентября 1934 года: в тот же день М. М. Литвинов направил председателю XV Ассамблеи Лиги Наций, министру иностранных дел Швеции Рикарду Сандлеру, официальное согласие Советского Союза, подчеркнув приверженность принципам международного сотрудничества, но одновременно оговорив неприменение арбитражных процедур к спорам, возникшим до вступления СССР в Лигу, и ожидание постоянного места в Совете.
- Голосование на пленарном заседании 18 сентября 1934 года: после одобрения кандидатуры в Шестом (политическом) комитете Ассамблея Лиги Наций вынесла вопрос на голосование. За приём СССР проголосовали 39 государств; 3 делегации высказались против — Швейцария, Нидерланды и Португалия (мотивировавшие позицию идеологическим неприятием большевизма и нежеланием нести союзнические обязательства); 7 делегаций воздержались (среди них Аргентина, Бельгия, Венесуэла, Куба, Люксембург, Панама и Перу). Таким образом, требуемое квалифицированное большинство в две трети голосов было уверенно преодолено.
- Получение статуса постоянного члена Совета Лиги Наций: в тот же день Советским Союзом было занято постоянное место в Совете Лиги — руководящем органе организации (40 голосов «за» при 10 воздержавшихся), что формально уравняло статус Москвы с Великобританией, Францией и Италией.
Практическая реализация курса коллективной безопасности (1934–1938)
Выступая 18 сентября 1934 года с трибуны Ассамблеи в Женеве, М. М. Литвинов сформулировал кредо нового курса: принцип «неделимости мира» и возможность мирного сосуществования и совместного отпора агрессии со стороны государств с различными общественно-политическими системами. После убийства Луи Барту в Марселе 9 октября 1934 года французскую внешнюю политику возглавил Пьер Лаваль, относившийся к союзу с СССР значительно более сдержанно. Тем не менее дипломатическая инерция привела к подписанию 2 мая 1935 года Советско-французского договора о взаимной помощи и 16 мая 1935 года аналогичного Советско-чехословацкого договора (действие которого, однако, ставилось в зависимость от оказания помощи Чехословакии со стороны Франции). В русле курса коллективной безопасности в 1935–1938 годах СССР поддерживал введение экономических санкций Лиги Наций против Италии в ходе Итало-эфиопской войны, осуждал ремилитаризацию Германией Рейнской области (март 1936 г.), выступал против односторонней политики «невмешательства» в Гражданской войне в Испании, требовал действенных мер на Брюссельской конференции 1937 года в связи с японской агрессией в Китае и решительно протестовал против аншлюса Австрии и Мюнхенского соглашения 1938 года.
Источниковедческая база и свидетельства
Реконструкция истории вступления СССР в Лигу Наций и политики коллективной безопасности опирается на обширный корпус дипломатических, партийных и международных институциональных источников. Центральное место среди опубликованных документов занимает том XVII фундаментальной документальной серии «Документы внешней политики СССР» (1971), охватывающий 1934 год. В нём представлены инструкции НКИД советским полпредствам в Париже, Лондоне, Берлине, Варшаве и Женеве, записи бесед М. М. Литвинова с Л. Барту и Э. Бенешем, проекты «Восточного пакта», а также подлинные тексты коллективного приглашения 30 государств от 15 сентября 1934 года и ответной советской ноты. Критическое сопоставление этих материалов с последующими томами серии (XVIII–XXII, 1935–1939 гг.) позволяет проследить эволюцию переговорной тактики Москвы от надежд на многосторонний пакт до постепенного разочарования в действенности женевских механизмов.
Вторую важнейшую группу источников составляют официальные издания самой Лиги Наций — прежде всего стенографические отчёты XV Ассамблеи и заседаний Совета Лиги Наций (League of Nations Official Journal, 1934–1939 гг.). В них зафиксированы речи представителей Франции, Великобритании, Италии и Чехословакии в поддержку приёма СССР, аргументация швейцарского делегата Дж. Мотты и представителей Нидерландов и Португалии, голосовавших против, а также программные выступления М. М. Литвинова, настаивавшего на применении статьи 16 Устава Лиги (коллективные санкции против агрессора).
Не менее существенным дополнением служат рассекреченные документы Политбюро ЦК ВКП(б) и переписка высшего советского руководства (включая постановление от 12 декабря 1933 г.), отражающие закрытый механизм принятия внешнеполитических решений, недоступный по открытым газетам («Правда», «Известия»). Наконец, перекрёстную проверку обеспечивают многотомные зарубежные дипломатические публикации — британская серия Documents on British Foreign Policy, французская Documents diplomatiques français и германская Akten zur deutschen auswärtigen Politik, показывающие, как в Лондоне, Париже и Берлине оценивали реальные военные возможности Красной армии и пределы доверия к советской дипломатии.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Вступление в Лигу Наций вывело Советский Союз из многолетней международно-политической изоляции 1920-х годов и закрепило его юридический статус одной из ведущих великих держав мировой политики. Постоянное место в Совете Лиги, последовавшее вскоре за дипломатическим признанием со стороны США (1933 г.) и стран Малой Антанты, существенно укрепило легитимность советского государства, способствовало подписанию пакта о взаимопомощи с Францией и Чехословакией в 1935 году, а также коррелировало с изменением тактики Коминтерна (курс VII конгресса 1935 г. на создание антифашистских Народных фронтов). В долгосрочной перспективе концептуальные идеи «неделимости мира» и коалиционного сдерживания агрессии, артикулированные в Женеве в 1934–1938 годах, стали политико-дипломатической предтечей антигитлеровской коалиции периода Второй мировой войны.
Вместе с тем курс на коллективную безопасность в рамках Лиги Наций обнаружил глубокие структурные ограничения и к 1938–1939 годам потерпел крах. Во-первых, сам Устав Лиги Наций не располагал эффективным механизмом принуждения к миру: решения требовали единогласия, а экономические и тем более военные санкции систематически саботировались ведущими западными державами. Во-вторых, политика «умиротворения» агрессоров, проводившаяся правительствами Великобритании и Франции во время Абиссинского кризиса, Испанской войны, аншлюса Австрии и кульминационно — на Мюнхенской конференции 29–30 сентября 1938 года (где судьба Чехословакии была решена без участия СССР и вопреки советско-чехословацкому договору), подорвала доверие Москвы к западным демократиям. В-третьих, малые государства Восточной и Северной Европы, в особенности Польша, страны Прибалтики и Финляндия, опасались прохода Красной армии через свою территорию не меньше, чем германской угрозы, что делало военную координацию практически невозможной.
Итогом кризиса коллективной безопасности стал провал англо-франко-советских переговоров летом 1939 года, отставка М. М. Литвинова с поста наркома иностранных дел в мае 1939 года (его сменил В. М. Молотов) и резкий разворот Москвы к заключению советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939 года. Пятилетнее пребывание СССР в Женеве завершилось 14 декабря 1939 года, когда Ассамблея Лиги Наций, созванная после начала Советско-финской войны (30 ноября 1939 г.), приняла резолюцию об исключении Советского Союза из организации — единственный подобный прецедент за всю историю Лиги.
Дискуссии и оценки в историографии
В исторической науке курс СССР 1934–1938 годов на коллективную безопасность остаётся предметом острых интерпретационных споров. В советской историографии (труды В. Я. Сиполса, З. С. Белоусовой, В. Г. Трухановского, В. М. Хвостова) вступление в Лигу Наций и дипломатия М. М. Литвинова оценивались однозначно высоко — как последовательная, искренняя и дальновидная попытка создать единый фронт против фашистской агрессии, сорванная исключительно антисоветскими расчётами правящих кругов Великобритании, Франции («мюнхенцев») и санационной Польши, якобы стремившихся направить гитлеровскую экспансию на восток.
Напротив, значительная часть западной историографии эпохи холодной войны (М. Белов, Э. Х. Карр, У. Лакер, отчасти Ж.-Б. Дюрозель) рассматривала женевскую политику Москвы в более скептическом ключе — как гибкий тактический манёвр. С этой точки зрения советское руководство стремилось прежде всего предотвратить консолидацию враждебного капиталистического блока против СССР и выиграть время для завершения индустриализации, никогда окончательно не закрывая канал возможного соглашения с Берлином.
Современная российская и зарубежная архивная историография (О. Н. Кен, С. З. Случ, Дж. Хаслам, Дж. Робертс, З. Штейнер) предлагает более дифференцированную картину, преодолевающую крайности обеих версий. Исследователи показывают, что в середине 1930-х годов курс на коллективную безопасность был для Москвы не простой ширмой, а одним из приоритетных и серьёзно прорабатываемых стратегических вариантов, однако он сопровождался внутренней напряжённостью между сторонниками коалиционной дипломатии в НКИД («линия Литвинова») и установкой сталинского руководства на сохранение полной свободы рук. Неменьшую роль сыграл и фактор обоюдного недоверия: Большой террор 1937–1938 годов, массовые репрессии в командном составе РККА и в самом НКИД убеждали Париж и Лондон в ненадёжности СССР как военного союзника, тогда как западное умиротворение в Мюнхене окончательно убедило Кремль в бессилии Лиги Наций.
