Гонка за движущимся изображением и просчёт Эдисона
К началу 1890-х годов кинематограф созрел на пересечении нескольких линий: оптических приборов инерции зрения 1830-х годов (стробоскопа Штампфера, фенакистископа Плато, зоотропа Хорнера), научной хронофотографии (24 камеры Эдварда Мейбриджа 1878 г. и «фоторужьё» французского физиолога Этьена-Жюля Маре 1882 г.), высокочувствительных сухих броможелатиновых эмульсий (1878) и гибкой прозрачной 35-мм целлулоидной плёнки (патент Ганнибала Гудвина 1887 г. и массовый выпуск Kodak 1889 г.). После бумажноплёночной съёмки Луи Лепренса (1888), опытов Уильяма Фрис-Грина (1889), «Оптического театра» Эмиля Рейно (1892) и скачкового аппарата одесского механика И. А. Тимченко (1893) ближе всех к рынку подошли Томас Эдисон и Уильям Кеннеди Лори Диксон со своим съёмочным «кинетографом» (1891) и просмотровым «кинетоскопом» (1893) — тяжёлым ящиком, куда мог заглядывать лишь один зритель за монету. Эдисон отказался от экранной проекции, опасаясь быстрого насыщения спроса на сами аппараты.
Этим стратегическим просчётом воспользовались владельцы крупной лионской фотофабрики Огюст и Луи Люмьеры. При участии инженера Жюля Карпантье они создали лёгкий универсальный прибор, позаимствовав название «синематограф» у неоплаченного патента Леона Були (1892). Запатентовав аппарат 13 февраля 1895 года и проведя закрытую демонстрацию «Выхода рабочих с фабрики Люмьер» 22 марта, братья 28 декабря 1895 года открыли первый коммерческий киносеанс в парижском «Гран-кафе», опередив по технологическому удобству и мировому прокату берлинский «биоскоп» Макса Складановского (ноябрь 1895 г.), страдавший от громоздкой двухплёночной системы.
Универсальная механика «три в одном» и стандарт 35 мм
Если камера Эдисона весила сотни килограммов и зависела от электромотора, то деревянный корпус Люмьеров массой около пяти килограммов приводился ручной рукояткой и совмещал три прибора: съёмочную камеру, копировальный станок для печати позитива и кинопроектор с керосиновой или дуговой лампой. Сердцем механизма стал кулачковый грейфер, вдохновлённый устройством швейной машины: два зубца входили в круглую перфорацию 35-мм плёнки, протягивали очередной кадр и выходили из отверстий, оставляя ленту неподвижной в кадровом окне при открытии обтюратора (хотя впоследствии круглая «люмьеровская» перфорация уступила четырёхдырчатой прямоугольной системе Эдисона).
Частота немого кино составляла около 16 кадров в секунду (превышая порог инерции глаза 0,1 с); стандартный 15-метровый ролик длился меньше минуты при соотношении сторон кадра 4:3 (1,33:1), перешедшем затем и в телевидение. Компактность позволила операторам Люмьер превратиться в первых кинохроникёров мира: в 1896 году они сняли первые кадры движения с поезда в Иерусалиме и провели 4 (16) мая 1896 года первый сеанс в России (сад «Аквариум» в Петербурге), за которым последовали показы на Нижегородской ярмарке, гастроли антрепренёра Николая Соловцова по Киеву, Волге и Сибири и первые отечественные съёмки Альфреда Федецкого в Харькове и Владимира Сашина.
От ярмарочного аттракциона к глобальной индустрии и пропаганде
Живое движение на экране потрясало современников, а к 1900-м годам ленты удлинились до 200–300 метров и обрели художественный язык. На смену уличным зарисовкам и шуточному «Политому поливальщику» (1895) пришли павильонные феерии Жоржа Мельеса со стеклянной студией 1897 года и трюковым «Путешествием на Луну» (1902). Французские концерны Pathé и Gaumont перевели бизнес с продажи камер на платный прокат фильмокопий, а в США независимые студии, спасаясь от жёсткого патентного треста Эдисона (MPPC) и ища круглогодичного солнца, бежали в Калифорнию, основав Голливуд. В 1913 году поэт Владимир Маяковский проницательно описал новую медиасилу: «Искусство дает высокие образы, кинематограф же, как типографский станок книгу, множит и раскидывает их в самые глухие и отдаленные части мира». Начиная с Первой мировой войны и в межвоенную эпоху кино стало мощнейшим орудием массовой пропаганды и идеологии (от немецкой государственной UFA до советского монтажного авангарда), а микро- и цейтраферная съёмка Жана Пенлеве преобразила биологию и медицину.
Звук, цвет, широкий экран и цифровой переход
В 1920-е годы немое кино достигло художественного расцвета, а крупнейшие студии долго сопротивлялись приходу звука из-за страха удорожания съёмок и потери иноязычных рынков, хотя электронный усилитель низкой частоты (1912) и патенты на оптическую запись звука на киноплёнку (Юджин Ласт 1906/1910, система «Триэргон» 1919–1922) были уже готовы. Лёд сломила стоявшая на грани банкротства Warner Bros.: рискнув с «Певцом джаза» (6 октября 1927 г., система Vitaphone на синхронизированных грампластинках), она запустила повсеместный переход на оптическую фонограмму при стандарте 24 кадра/с и «академическом» кадре 1,37:1. В цвете от ручной раскраски («Танец Лои Фуллер», в России — «Ухарь-купец» 1909 г.) и двухцветного британского Kinemacolor (1906–1908) кино пришло к трёхцветному однокамерному Technicolor («Цветы и деревья» Уолта Диснея 1932 г., «Бекки Шарп» 1935 г.; советский аналог ЦКС-1) и более дешёвым многослойным плёнкам Agfacolor (1937) и Eastmancolor (1950). Натиск телевидения в 1950-е годы заставил индустрию внедрить широкие экраны (2,35:1, 1,85:1), 70-мм плёнку и многоканальный магнитный стереозвук, а в 2000–2010-е годы полупроводниковые матрицы ПЗС/КМОП и цифровая проекция вытеснили 35-мм целлулоид (в конце 2013 г. Paramount первой из голливудских мейджоров прекратила массовый плёночный кинопрокат).
