Предпосылки и исторический контекст
Чумной бунт 1771 года возник на пересечении эпидемической катастрофы и глубокого социально-административного кризиса старой столицы. Бубонная чума («моровая язва») проникла в Россию с дунайского театра Русско-турецкой войны 1768–1774 годов вместе с войсками, обозами и, по оценкам медиков, партиями османской шерсти и шёлка для мануфактур. Первая вспышка случилась в ноябре 1770 года в Московском генеральном госпитале в Лефортове, где умерли 22 из 27 человек; старший доктор А. Ф. Шафонский первым диагностировал чуму, но власти сперва объявляли болезнь «заразительной горячкой».
В марте 1771 года на Большом суконном дворе в Замоскворечье за девять дней скончалось 130 рабочих, а к сентябрю, в условиях скученности и антисанитарии, смертность в Москве превысила тысячу человек в сутки. Закрылись рынки, бани и фабрики, лишив бедноту заработка и хлеба, а высшие начальники (главнокомандующий П. С. Салтыков, губернатор И. И. Юшков, обер-полицмейстер Н. И. Бахметев) и знать покинули город. Оставшийся генерал-поручик П. Д. Еропкин получил от Петербурга задачу не пропустить заразу в северную столицу. Принудительная изоляция в необорудованных карантинах на 20–40 дней, сжигание вещей без компенсации, действия «мортусов» с крюками и недоверие к врачам-иностранцам вызвали панику среди горожан.
Ход событий и ключевые механизмы
Религиозный повод и первый день восстания (15 сентября 1771 года)
После первых волнений в Лефортове 29 августа и 1 сентября очагом напряжения стала Боголюбская икона Божией Матери у Варварских ворот Китай-города, куда стекались тысячи москвичей на круглосуточные молебны. Опасаясь перезаражения в толпе, архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский) запретил молебны, распорядился перенести икону в церковь Кира и Иоанна и опечатал ящик с пожертвованиями.
- Взрыв протеста: распоряжение архиепископа истолковали как «грабёж Богородицы». Вечером 15 сентября под набатный звон до 10 тысяч человек (фабричные работные, дворовые, крестьяне и мелкие торговцы), вооружённых дубинами, топорами и камнями, ворвались в Кремль и разгромили Чудов монастырь и винные погреба.
Кульминация бунта и подавление (16–17 сентября 1771 года)
- Гибель архиепископа и погромы (16 сентября): часть толпы взяла штурмом Донской монастырь, куда бежал Амвросий; несмотря на попытку бригадира Ф. И. Дмитриева-Мамонова защитить святителя, архиепископа нашли на хорах, вывели за стены и убили. Другие отряды разгромили карантины у Даниловского монастыря (откуда чудом спасся врач Д. С. Самойлович) и за Серпуховскими воротами, а также особняки знати.
- Военное подавление (16–17 сентября): генерал-поручик П. Д. Еропкин привлёк Великолуцкий полк и гарнизон (около 10 тысяч человек). 16 сентября конница и пехота выбили мятежников из Кремля и применили картечь у Спасских ворот; 17 сентября более тысячи восставших вновь подступили к Кремлю с требованием выдать Еропкина и закрыть карантины, закидав камнями обер-коменданта, после чего были окончательно рассеяны войсками (по рапорту Еропкина, погибло около 100 бунтовщиков).
Миссия Г. Г. Орлова, суд и преодоление эпидемии
26 сентября в Москву с четырьмя гвардейскими полками прибыл граф Г. Г. Орлов с чрезвычайными полномочиями, а для следствия — комиссия обер-прокурора В. А. Всеволожского. Орлов кардинально сменил стратегию: город разделили на 27 врачебных участков, открыли новые специализированные больницы и бани, подняли жалованье врачам, запретили бесхозное сожжение имущества и ввели денежное пособие для находившихся на заставах (15 копеек в день мужчинам, 10 — женщинам) и премию выписанным из больниц (10 рублей женатым, 5 — холостым), организовав оплачиваемые общественные работы.
Параллельно следствие арестовало свыше 300 участников бунта (313 по отчётам): в ноябре 1771 года четверо главных зачинщиков и убийц Амвросия были повешены, около 177–200 человек наказаны кнутом и отправлены на каторгу, а с набатного колокола на Спасской (Набатной) башне по приказу Екатерины II сняли язык. Уже в октябре—декабре смертность резко снизилась.
Источниковедческая база и свидетельства
Главным научным первоисточником выступает коллективный отчёт правительственной комиссии, составленный под редакцией доктора А. Ф. Шафонского — «Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве с 1770 по 1772 год» (1775), объединивший поквартальную статистику смертности, наблюдения медиков Г. Орреуса, К. Ягельского, С. Зыбелина и П. Вениаминова и корпус постановлений Орлова. Картину городского быта дополняют записки врача И. Я. Лерхе, труды Д. С. Самойловича, рапорты П. Д. Еропкина и переписка Екатерины II с Ф. М. Гриммом.
Критика источников требует сопоставлять статистику жертв чумы: отчёт Г. Г. Орлова Государственному совету называет около 50 тысяч умерших к концу ноября 1771 года, врач А. Судаков — 56 907 погибших в черте Москвы, тогда как Екатерина II в письме Гримму (1775) оценивала потери города и окрестностей более чем в 100 тысяч человек.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Преодоление кризиса, стоившее комиссии Орлова около 95 тысяч рублей, вызвало глубокие санитарно-градостроительные реформы. Указом Сената от 24 декабря 1771 года во всех городах империи были запрещены захоронения при церквах, а в Москве за Камер-Коллежским валом возникли новые кладбища — Ваганьковское, Даниловское, Рогожское, Дорогомиловское, Миусское, Пятницкое, Калитниковское и Введенское.
Загрязнение Яузы и Неглинной ускорило решение о водоснабжении столицы: 28 июня 1779 года Екатерина II подписала указ о строительстве первого московского (Мытищинского) водопровода по проекту инженера Ф. В. Бауэра. Вместе с тем триумфальные Орловские ворота в Царском Селе («Орловым от беды избавлена Москва») не могли скрыть социального напряжения, ставшего одним из предвестников восстания Е. И. Пугачёва (1773–1775).
Дискуссии и оценки в историографии
Дореволюционная историография (С. М. Соловьёв, А. Г. Брикнер, М. И. Пыляев) видела в бунте столкновение просвещённой власти и архиепископа Амвросия с суеверными предрассудками толпы, сурово осуждая при этом трусость сбежавшей московской администрации и высоко оценивая энергию Еропкина и Орлова.
Советские историки (Е. Звягинцев, В. И. Буганов) трактовали восстание как стихийный антифеодальный протест мануфактурных рабочих, дворовых и городской бедноты против голода и полицейского произвола. Современные исследователи (М. В. и Н. С. Супотницкие, Д. В. Михель, американский историк Джон Т. Александер в труде Bubonic Plague in Early Modern Russia, Александр Мартин) осмысляют события 1771 года как «кризис доверия» между государством и обществом в условиях эпидемии, доказавший неэффективность чисто карательных карантинов без социальной поддержки.
