Предпосылки и исторический контекст
После падения робеспьеристов 9 термидора (27 июля 1794 года) перед Национальным конвентом встала задача выхода из чрезвычайного режима Революционного правительства и создания устойчивого конституционного порядка. Принятая ещё в июне 1793 года якобинская Конституция I года, формально одобренная на референдуме, так и не была введена в действие ввиду военной обстановки, а после победы термидорианцев её радикально-демократические положения — прежде всего всеобщее мужское избирательное право, однопалатный парламент и признание права народа на восстание — стали восприниматься умеренным большинством как угроза анархии и новому переделу собственности.
Решающим импульсом к пересмотру конституционного курса послужили экономический кризис после отмены «максимума» и подавление последних народных выступлений парижских низов — восстаний 12 жерминаля (1 апреля 1795 года) и 1–4 прериаля III года (20–23 мая 1795 года), выдвигавших лозунг «Хлеба и Конституции 1793 года!». Разгромив остатки левых монтаньяров и разоружив предместья, термидорианский Конвент открыто отказался от якобинского проекта. 23 апреля 1795 года (4 флореаля) была образована специальная Комиссия одиннадцати для разработки нового основного закона. Первоначально в неё вошли видные политики, включая Ж.-Ж. Камбасереса, Ф. Мерлена из Дуэ и аббата Э. Ж. Сийеса, однако декрет 15 флореаля запретил совмещать работу в комиссии с членством в Комитете общественного спасения, после чего ключевую роль в выработке текста сыграли политический теоретик Пьер Дону и Франсуа Буасси д’Англа. Создатели документа стремились решить двойную задачу: защитить республиканские завоевания и новую собственность от реставрации Бурбонов и одновременно не допустить повторения как якобинского террора, так и всевластия однопалатного собрания.
Ход событий и ключевые механизмы
Декларация прав и обязанностей и восстановление цензового принципа
Текст Конституции III года открывался обновлённой Декларацией прав и обязанностей человека и гражданина, заметно отличавшейся от деклараций 1789 и 1793 годов. Из перечня прав было изъято право на сопротивление угнетению, а свобода, равенство, безопасность и собственность уравновешивались девятью статьями об обязанностях, носящими морально-гражданский характер (подчинение законам, защита отечества, уважение собственности как основы всей культуры и социального строя). Вместе с тем статья 15 прямо запрещала отчуждение личности и закрепляла отмену рабства, а территориальные статьи объявляли заморские колонии неотъемлемой частью Республики, подчинённой тем же конституционным законам и организованной по модели департаментов.
В вопросе о представительстве составители отступили от принципа всеобщего голосования, вернувшись к двухстепенной системе по образцу Конституции 1791 года, но с более продуманным имущественным фильтром:
- Первичные собрания: право голоса получали мужчины не моложе 21 года (по ряду условий ценза — 25 лет, с годичным цензом оседлости), рождённые и проживавшие во Франции и уплачивавшие прямой земельный или профессиональный налог (около 5 млн человек, включая освобождённых от ценза участников военных кампаний за Республику).
- Коллегии выборщиков: первичные собрания избирали около 30 тысяч выборщиков старше 25 лет, которые должны были владеть собственностью или приносить доход, эквивалентный 100–200 рабочим дням; именно они формировали состав парламента, высших судей и департаментской администрации.
Архитектура разделения властей: двухпалатный парламент и Директория
Для предотвращения законодательной диктатуры власть была строго разделена между непересекающимися институтами, причём предложение Сийеса о создании надзорного «Конституционного жюри» было тогда отклонено:
- Законодательный корпус: впервые во французской конституционной истории парламент делился на две палаты — Совет пятисот (члены от 30 лет, обладавшие исключительным правом законодательной инициативы и внесения резолюций) и Совет старейшин из 250 депутатов (женатые или вдовцы от 40 лет, имевшие право лишь целиком утвердить либо отклонить предложенный закон). Обе палаты ежегодно обновлялись на одну треть.
- Исполнительная Директория: коллегиальный орган из пяти директоров (возраст от 40 лет), избираемых Советом старейшин из списка десяти кандидатов на каждое место, который представлял Совет пятисот. Каждый год один из директоров выбывал по жребию и заменялся новым. Директория назначала министров (не из числа депутатов) и контролировала выборные местные администрации через специальных комиссаров, но не имела права законодательной инициативы, вето или роспуска палат, тогда как палаты не могли смещать директоров иначе как через суд.
Декрет о двух третях, мятеж 13 вандемьера и эволюция режима
Опасаясь победы роялистов на свободных выборах по примеру Законодательного собрания 1791 года, Конвент одновременно с конституцией 22 августа 1795 года (5 фрюктидора) принял по докладу П.-Ш.-Л. Бодена декрет «о двух третях», обязывавший избирателей выбрать 500 из 750 депутатов нового корпуса из состава действующих членов Конвента. Несмотря на низкую явку на сентябрьском плебисците, конституция и декрет были объявлены принятыми 23 сентября (1 вандемьера IV года). Попытка парижских роялистских секций сорвать это решение привела к мятежу 13 вандемьера (5 октября 1795 года), подавленному войсками П. Барраса при решающей роли артиллерии молодого генерала Наполеона Бонапарта. В октябре Конвент сложил полномочия, и в ноябре 1795 года приступила к работе первая Директория (П. Баррас, Л. Карно, Л.-М. Ларевельер-Лепо, Э.-Ф. Летурнёр и Ж.-Ф. Рёбель). Из-за отсутствия законного механизма разрешения конфликтов между палатами и исполнительной властью режим в дальнейшем поддерживал равновесие «качелей» серией неконституционных переворотов — против роялистов 18 фрюктидора V года (4 сентября 1797 г.), против левых демократов 22 флореаля VI года (11 мая 1798 г.) и со стороны палат против самой Директории 30 прериаля VII года (18 июня 1799 г.).
Источниковедческая база и свидетельства
Основным источником для изучения политико-правового устройства является подлинный текст Конституции 5 фрюктидора III года (хранящийся в Национальном архиве Франции и опубликованный в фундаментальном собрании законов Ж.-Б. Дювержье, а на русском языке представленный в выверенном академическом переводе в электронной библиотеке исторического факультета МГУ). Текст детально регламентирует 377 статей документа, включая административное деление на 87–89 департаментов, статус заморских владений от Сан-Доминго до Реюньона, порядок натурализации иностранцев и строгое разграничение компетенций Советов и Директории.
Не менее важны стенограммы дебатов Комиссии одиннадцати и пленарных заседаний Конвента в газете Le Moniteur universel за лето 1795 года, отражающие аргументацию П. Дону, Ф. Буасси д’Англа (в его программном докладе о защите собственности «лучших» граждан) и дискуссию вокруг отвергнутого проекта конституционного контроля Сийеса. Политическая практика функционирования Директории — закулисные манёвры, инфляционный кризис ассигнатов, противостояние директоров и палат — подробно освещена в мемуарах её ключевых деятелей (многотомных «Воспоминаниях» П. Барраса, записках Л.-М. Ларевельера-Лепо, А.-К. Тибодо и Л. Карно), а также в официальных бюллетенях и протоколах выборов IV–VII годов Республики.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Конституция III года стала самой продолжительной из всех конституций революционного десятилетия (продействовав более четырёх лет) и оформила прочную институциональную базу для постреволюционной буржуазной Франции. Она впервые ввела в конституционную практику Франции бикамерализм (двухпалатный парламент), принцип жёсткого разделения властей и регулярной сменяемости высшего коллегиального руководства. Кроме того, модель Директории послужила прямым образцом для конституций «дочерних» республик, созданных французской армией в Европе (Батавской, Цизальпинской, Гельветической, Римской и Лигурийской), распространив новые принципы административного управления и гражданского равенства за пределы Франции.
Вместе с тем заложенная в текст недоверчивость к обеим ветвям власти — лишение Директории права роспуска палат и права вето, а Законодательного корпуса — права контроля над министрами — обрекла политическую систему на хронические кризисы при каждом изменении электорального расклада. Неспособность режима справиться с финансовым банкротством (отчасти преодолённым лишь «банкротством двух третей» в 1797 г.), ростом коррупции и вызовами Второй коалиции подготовила почву для союза части реформаторов во главе с Сийесом с генералом Бонапартом. Переворот 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 года) упразднил Директорию, а Конституция III года уступила место авторитарной Конституции VIII года, положившей начало Консулату.
Дискуссии и оценки в историографии
В историографии XIX — начала XX века долгое время господствовала негативная оценка режима Директории, восходившая как к бонапартистской пропаганде 1799 года, так и к роялистским мемуарам, изображавшим эпоху 1795–1799 годов царством продажности, нравов «новых богачей» и политического бессилия. Советская историческая школа, вслед за классической марксистской традицией (А. З. Манфред, Е. В. Тарле), рассматривала Конституцию III года как откровенно реакционное, антидемократическое закрепление власти крупной буржуазии, лавировавшей между роялистами и демократическим движением (таким как «Заговор равных» Гракха Бабёфа в 1796 году) и в итоге призвавшей военную диктатуру.
Начиная со второй половины XX века эта картина подверглась существенному пересмотру. Французский классик Ж. Лефевр, а затем М. Лайонс и Д. Воронофф показали, что именно при Директории были проведены жизненно важные финансовые, налоговые и судебные реформы, реорганизовано народное образование и заложена основа административной централизации, плоды которой позднее присвоил Наполеон. В работах Ж.-П. Машлона и Ж. Конака (1999) Конституция III года осмысляется как поворотный момент в «рождении французского конституционного либерализма», а идея Сийеса о «Конституционном жюри» оценивается как предвосхищение современного конституционного правосудия. Российский историк Д. Ю. Бовыкин также подчёркивает, что режим Директории обладал значительным запасом прочности и не был обречён на крах, пока сами «ревизионисты» внутри элиты не пошли на его слом ради усиления исполнительной власти.
