Происхождение, среда и становление
Судьба Фрица Габера с редкой драматической силой сфокусировала в себе взлёт, имперское ослепление и катастрофу немецко-еврейской научной интеллигенции эпохи Второго рейха и Веймарской республики. Он родился 9 декабря 1868 года в прусском Бреслау (ныне Вроцлав) в состоятельной купеческой семье, пользовавшейся гражданскими правами со времён эмансипационного эдикта 1812 года. Его отец Зигфрид Габер вёл крупную торговлю природными красителями, фармацевтическим сырьём и химикатами, однако семейная жизнь началась с трагедии: мать Паула скончалась от родильной горячки через три недели после появления сына на свет. Суровый и практичный отец всю жизнь невольно ассоциировал ребёнка с утратой любимой жены; преодолевая это внутреннее отчуждение, юный Фриц с удвоенной энергией стремился доказать свою значимость как перед отцом, так и перед прусским государством, которое воспринимал как безусловное духовное отечество.
Окончив мультиконфессиональную гимназию Святой Елизаветы в Бреслау, Габер с 1886 года прошёл блестящую школу классической немецкой химии: слушал лекции Августа Вильгельма Гофмана в Берлинском университете, работал у создателя спектрального анализа Роберта Бунзена в Гейдельберге и защитил в 1891 году докторскую диссертацию по производным пипероналя под руководством Карла Либермана в Шарлоттенбургской высшей технической школе, дополнив учёбу службой в артиллерийском полку и стажировкой у Георга Лунге в Цюрихском политехникуме. Попытка войти в отцовскую фирму завершилась быстрым разрывом: молодой доктор химии требовал перехода на синтетические красители и неудачно закупил в холерную эпидемию крупную партию хлорной извести, после чего отец холодно указал ему на непригодность к коммерции. Стремясь устранить негласный антисемитский барьер, закрывавший некрещёным евреям путь к ординарной профессуре и офицерскому чину в кайзеровской Германии, Габер в ноябре 1892 года в Йене принял лютеранское крещение.
Настоящей творческой лабораторией учёного стала Высшая техническая школа в Карлсруэ (1894–1911), куда он поступил ассистентом к Гансу Бунте и Карлу Энглеру. Здесь бывший органик совершил стремительную переквалификацию в одного из лидеров молодой физической химии. Изучая термический крекинг углеводородов, обратимое электрохимическое восстановление нитробензола и потенциал стеклянного электрода, Габер выпустил две фундаментальные монографии — «Основы технической электрохимии на теоретическом фундаменте» (1898) и классическую «Термодинамику технических газовых реакций» (1905). Уникальное сочетание строгой математической термодинамики с глубоким пониманием заводской аппаратуры подготовило его к решению главной ресурсной проблемы индустриального мира.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
На рубеже XIX–XX веков над быстрорастущим населением Европы и Северной Америки нависла мальтузианская угроза «азотного голода», о которой в знаменитой бристольской речи 1898 года предупредил президент Британской ассоциации Уильям Крукс. Интенсивное земледелие и производство бездымных порохов критически зависели от единственного крупного природного источника связанного азота — пустынных залежей чилийской натриевой селитры, грозивших исчерпанием в течение нескольких десятилетий. Атмосфера Земли на четыре пятых состоит из свободного азота, однако прочнейшая тройная ковалентная связь молекулы N2 делала её химически инертной; электродуговой метод Биркеланда — Эйде требовал колоссальных затрат дешёвой гидроэнергии и оставался малорентабельным.
Занявшись с 1904 года равновесием аммиака (N2 + 3H2 ⇌ 2NH3), Габер вступил в острую научную полемику с признанным метром термодинамики Вальтером Нернстом на съезде Бунзеновского общества 1907 года. Задетое самолюбие заставило исследователя вместе с английским сотрудником Робертом Ле Россмоленом заново выверить константы равновесия и найти инженерный ключ к промышленно выгодному процессу. Повышение температуры ускоряло реакцию, но смещало равновесие в сторону распада аммиака; компенсировать этот сдвиг можно было лишь сверхвысоким для тогдашней техники давлением около 200 атмосфер при температуре 500–600 °C, подбором активного катализатора (первоначально осмия и урана) и — что стало решающей находкой Габера — непрерывной циркуляцией непрореагировавшей газовой смеси с конденсацией жидкого аммиака и регенерацией тепла. 2 июля 1909 года в лаборатории Карлсруэ настольная установка Габера на глазах инженеров концерна BASF Карла Боша и Альвина Митташа начала выдавать непрерывную струю жидкого аммиака — «хлеб из воздуха» стал реальностью. Масштабировав реакторы высокого давления и заменив редкий осмий дешёвым активированным железным катализатором, Карл Бош уже в 1913 году запустил в Оппау первый в мире завод синтетического аммиака.
Значение процесса Габера — Боша вышло далеко за пределы химической индустрии. В мирной экономике он сокрушил природную монополию чилийской селитры и стал материальным фундаментом глобального демографического взрыва XX столетия: по расчётам современных специалистов, почти половина белкового азота в тканях нынешнего человечества получена через открытый Габером каталитический синтез. В фундаментальной же науке возглавленный учёным с 1911 года Институт физической химии и электрохимии Общества кайзера Вильгельма в Берлин-Далеме превратился в один из мировых центров квантовой и физической химии, где сам Габер изучал свободные радикалы, люминесценцию реакций и в 1919 году совместно с физиком Максом Борном разработал термодинамический цикл Борна — Габера для расчёта энергии кристаллической решётки ионных кристаллов.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Первая мировая война расколола биографию учёного на созидательную и разрушительную половины. Безоговорочно разделяя национальный подъём августа 1914 года, Габер подписал шовинистический «Манифест девяноста трёх» деятелей немецкой науки и культуры (против которого выступил его близкий друг Альберт Эйнштейн) и возглавил химический отдел прусского Военного министерства. Прежде всего именно промышленное связывание азота спасло Германию от немедленного военного краха осенью 1914 года: когда британский флот перерезал морской подвоз чилийских нитратов, заводы BASF и каталитическое окисление аммиака в азотную кислоту обеспечили кайзеровскую армию взрывчатыми веществами на четыре года тотальной войны.
Но Габер пошёл значительно дальше. Когда Западный фронт застыл в кровопролитной позиционной бойне, он предложил верховному командованию Эриха фон Фалькенхайна прорвать оборону противника массированным выпуском тяжёлого газообразного хлора из тысяч стальных баллонов по ветру, формально обходя букву Гаагской декларации 1899 года, запрещавшей химические артиллерийские снаряды. Сформулировав токсикологическое «правило Габера» о постоянстве летального произведения концентрации отравляющего вещества на время экспозиции и лично получив от кайзера капитанские погоны, учёный 22 апреля 1915 года на передовой руководил первой масштабной газовой атакой во Второй битве при Ипре, унёсшей тысячи жизней солдат Антанты. Правду войны настигло немедленное личное возмездие: его жена Клара Иммервар — первая женщина, защитившая докторскую диссертацию по химии в университете Бреслау, открыто называвшая военные работы мужа «извращением идеалов науки и признаком варварства», — в ночь на 2 мая 1915 года после празднования «успеха под Ипром» выстрелила себе в сердце из служебного револьвера Габера; уже наутро овдовевший капитан выехал организовывать газовые атаки на Восточный фронт.
После поражения Германии 1918 года присуждение Габеру отложенной Нобелевской премии по химии вызвало бурю протестов во Франции, Великобритании и США, где его считали военным преступником и главным оппонентом французского химика Виктора Гриньяра по «войне лабораторий». Стремясь облегчить бремя версальских репараций любимой родины, патриот в 1920–1926 годах возглавил секретный проект извлечения растворённого золота из морской воды, однако тысячи прецизионных анализов океанических проб принесли горькое разочарование: истинная концентрация золота оказалась в тысячу раз ниже прежних оценок. Окончательное крушение иллюзий немецко-еврейского симбиоза наступило весной 1933 года с приходом к власти национал-социалистов. Нацистский закон «О восстановлении профессионального чиновничества» сохранял за самим фронтовиком Габером пост директора, но предписывал немедленно изгнать всех еврейских сотрудников его института. 30 апреля 1933 года глубоко оскорблённый учёный подал знаменитое прошение об отставке, заявив, что сорокалетняя традиция обязывает его подбирать сотрудников исключительно по научным и нравственным качествам, а не по расовому происхождению бабушек. Сломленный изгнанием и сердечным недугом, он провёл несколько месяцев в Кембридже, принял приглашение Хаима Вейцмана возглавить исследовательский институт Зифа в палестинском Реховоте, но скончался по дороге в базельском отеле 29 января 1934 года. Страшным посмертным эпилогом его судьбы стало то, что разработанный в послевоенном ответвлении его военно-санитарного ведомства цианистый фумигант для дезинсекции зернохранилищ «Циклон Б» (лишённый предупреждающего одоранта) был превращён гитлеровским режимом в орудие массового уничтожения узников Освенцима, где погибли и родственники самого Габера.
Наследие, влияние и оценки в историографии
В исторической памяти XX и XXI веков фигура Фрица Габера остаётся предельным воплощением этической амбивалентности технонауки. Его собственный афоризм — «В мирное время учёный принадлежит всему миру, но во время войны он принадлежит своей стране» — стал классической формулой капитуляции универсального научного этоса перед государственным национализмом. В послевоенной ФРГ память учёного была институционально восстановлена при активном участии Макса фон Лауэ: в 1953 году его детище в Берлин-Далеме получило имя Института Фрица Габера в составе Общества Макса Планка, а на территории кампуса установлена памятная плита и в честь Клары Иммервар.
Современная историография — от фундаментальных биографий Дитриха Штольценберга (1994), Маргит Сёллёши-Янце (1998) и Дэниела Чарльза до проникновенных очерков американского историка Фрица Штерна, приходившегося Габеру крестником (Einstein's German World, 1999), и книги сына учёного Людвига Габера по истории химической войны (The Poisonous Cloud, 1986) — ушла от плакатного противопоставления «благодетеля и злодея». Историки показывают Габера как пионера новой организационной модели «большой науки» (Großforschung), впервые за три десятилетия до Манхэттенского проекта спаявшей под единым руководством академические институты, химические монополии (BASF, затем концерн IG Farben) и генеральный штаб. Социально-психологический корень его милитаристского рвения исследователи видят в трагедии гиперкомпенсаторной ассимиляции прусского еврея, тщетно пытавшегося абсолютным служением империи заслужить безоговорочное признание консервативной элиты.
Одновременно глобальная экологическая и экономическая история (работы Вацлава Смила, Enriching the Earth, 2001) относит открытие Габера к числу важнейших антропогенных сдвигов планетарного масштаба со времён неолитической революции. Без промышленного синтеза аммиака современная цивилизация не смогла бы прокормить более восьми миллиардов человек при сохранении лесов и пахотных площадей, хотя избыточный сток синтетических нитратов породил и глобальный вызов эвтрофикации водоёмов. Именно эта неразрывная сцепка спасения миллиардов жизней и рождения индустриального оружия массового поражения делает биографию Фрица Габера центральным нравственным уроком истории современной науки.
