Предпосылки и исторический контекст
Правление Лжедмитрия I, с торжеством вступившего в Москву в июне 1605 года, с самого начала носило внутренне противоречивый характер. Самозванец добился признания со стороны боярской верхушки и царицы-инокини Марфы Нагой, сместил верного Годуновым патриарха Иова и поставил на патриарший престол рязанского архиепископа Игнатия, однако остался для значительной части традиционного русского общества фигурой подозрительной. Своеобразный стиль его правления — независимое поведение в Боярской думе, пренебрежение старинными придворными и церковными обрядами, европейская одежда, отказ от послеобеденного сна и бани, намерения реформировать управление и наладить сношения с папским престолом и польскими магнатами — вызывал отторжение в консервативных кругах боярства, духовенства и столичного посада.
Вместе с тем среди широких слоёв простого народа и служилого люда окраин «царь Дмитрий Иванович» сохранял немалую популярность. Это обстоятельство рано учёл князь Василий Иванович Шуйский — представитель старшей суздальской ветви Рюриковичей, возглавлявший в 1591 году угличскую следственную комиссию. Уже в июне 1605 года Шуйский предпринял попытку через посредников распространять слухи о самозванстве царя. Раскрытый воеводой П. Ф. Басмановым, князь был приговорён соборным судом к смертной казни, но получил неожиданное помилование прямо у плахи и вскоре был возвращён из ссылки в Москву и восстановлен в Боярской думе.
Вернувшись ко двору, Василий Шуйский вместе с братьями Дмитрием и Иваном, а также князьями Василием и Иваном Голицыными и окольничими Михаилом Татищевым и Иваном Крюк-Колычевым приступил к подготовке нового, более конспиративного заговора. Решающий повод дала пышная свадьба Лжедмитрия с дочерью сандомирского воеводы Мариной Мнишек, состоявшаяся 8 (18) мая 1606 года. В Москву вместе с невестой прибыло несколько тысяч вооружённых польских и литовских шляхтичей и гайдуков, чьё вызывающее поведение, бесчинства на улицах и несоблюдение православных постов и обрядов во время свадебных торжеств до предела озлобили москвичей. Присутствие под столицей крупного новгородско-псковского дворянского отряда, созванного к предполагавшемуся крымскому походу и настроенного заговорщиками против Лжедмитрия, обеспечило восстанию необходимую военную силу.
Ход событий и ключевые механизмы
Подготовка удара и тактика мобилизации москвичей
Заговорщики трезво оценивали настроения столичного населения и понимали, что открытый призыв свергнуть «истинного государя» может провалиться. Поэтому организаторы переворота применили тонкую политическую мистификацию: ранним утром в субботу 17 (27) мая 1606 года в Москве ударили в набат (в первую очередь у церкви Ильи Пророка на Ильинке), а гонцы и сообщники Шуйского подняли толпы горожан кличем о том, что «литва и поляки хотят побить царя и бояр».
- Изоляция польской свиты: пока москвичи громили дворы, где были расквартированы польские гости, передовые отряды заговорщиков (князь В. В. Голицын, М. И. Татищев и верные новгородско-псковские дети боярские) беспрепятственно прорвались через Фроловские (Спасские) ворота в Кремль, тогда как значительная часть дворцовой иноземной стражи была разоружена или отрезана.
- Расправа в Кремлёвском дворце: верным царю до конца остался окольничий и воевода Пётр Фёдорович Басманов, попытавшийся остановить мятежников в сенях дворца, но был заколот М. И. Татищевым; сам Лжедмитрий, спасаясь от преследователей, выпрыгнул из окна в сторону Житного двора, при падении сломал ногу и получил тяжёлые ушибы.
- Гибель самозванца и погром: обнаруженный стрельцами и переданный в руки заговорщиков, Лжедмитрий был доставлен во дворец, подвергнут короткому издевательскому допросу и застрелен дворянином Григорием Валуевым (в ряде источников называется также Иван Мыльников); уличная резня длилась около шести–семи часов и унесла жизни примерно 420 поляков и сотен русских жителей и слуг.
Поругание тела и рождение мифа о «втором спасении»
Чтобы разрушить в народном сознании веру в царское достоинство убитого и представить его «еретиком», «скоморохом» и беглым чернецом Гришкой Отрепьевым, новые власти выставили обезображенные тела Лжедмитрия и Басманова на Лобном месте на Красной площади. На лицо самозванца положили потешную маску («харю»), в руки вложили волынку (дудку), а под ноги бросили труп Басманова. На третьи сутки, после того как по городу поползли толки о необычайных явлениях над телом и о том, что «земля не принимает нечистого», останки вывезли за город в село Котлы, сожгли, а пепел, смешав с порохом, выстрелили из пушки в сторону Можайской дороги — в направлении Польши.
Однако именно крайняя жестокость расправы, изувеченное лицо покойного и положенная на него маска сработали против организаторов переворота. В Москве немедленно пошли слухи, что во дворце погиб двойник (позднее называли даже имя поляка Петра Борковского) либо иное лицо, а настоящий царь Дмитрий вновь спасся. Бывший секретарь самозванца Ян Бучинский публично уверял, будто на трупе отсутствовала особая примета под левой грудью, а бежавший на запад приближённый Лжедмитрия Михаил Молчанов вскоре начал рассылать грамоты с украденной царской печатью. Через неделю после переворота на воротах боярских дворов в столице появились ночные «подмётные листы» от имени уцелевшего царя.
Воцарение Василия Шуйского и крестоцеловальная запись
19 (29) мая 1606 года участники заговора и столичные сторонники Шуйского собрались на Красной площади, где узкий круг московского боярства, дворянства и посада «выкрикнул» 54-летнего князя Василия Ивановича на царство. В нарушение традиции, заложенной при избрании Бориса Годунова в 1598 году, не был созван общерусский Земский собор с представителями провинциальных городов и сословий. 1 (11) июня 1606 года Василий IV Шуйский венчался на царство в Успенском соборе Кремля.
Сознавая слабость своего положения, новый монарх попытался закрепить союз с боярской аристократией беспрецедентным для московского права актом — крестоцеловальной записью. По её условиям царь клятвенно обязывался никого не предавать смертной казни без справедливого соборного суда с боярами, не отнимать вотчин, дворов и имущества у невиновных родственников (братьев, жён и детей) осуждённых, не слушать ложных доносов без тщательного сыска и карать клеветников «смотря по вине». Одновременно для идеологического разоблачения самозванца правительство прибегло к церковной легитимации: в Углич была отправлена делегация во главе с митрополитом Филаретом, перенесшая 3 июня мощи царевича Дмитрия в Москву для торжественной канонизации в Архангельском соборе. Царица-инокиня Марфа публично покаялась в признании самозванца, а сам Шуйский в официальных грамотах объявил отрока Дмитрия заколотым по приказу Бориса Годунова, радикально пересмотрев выводы собственного следствия 1591 года.
Источниковедческая база и свидетельства
События майского переворота 1606 года запечатлены в разнородном комплексе русских и иностранных свидетельств, демонстрирующих острый конфликт интерпретаций. Официальная точка зрения правительства Шуйского отражена в разосланных по городам окружных грамотах мая–июня 1606 года, «Повести о честном житии», «Новом летописце» и житийной традиции канонизации царевича Дмитрия. В них переворот предстаёт как спасение православной веры от «еретика-расстриги» и польского насилия, а воцарение Шуйского изображается актом воли «всего Московского государства».
Критическую дистанцию по отношению к поспешному приходу Василия IV к власти сохранили некоторые русские современники — прежде всего келарь Авраамий Палицын, прямо указавший в своём «Сказании», что Шуйский взошёл на трон, будучи «малыми некими от царских палат излюблен», а не умолен всем народом, и дьяк Иван Тимофеев во «Временнике», осудивший политическую фальшь и клятвопреступления эпохи.
Ценные подробности уличных столкновений 17 мая, гибели П. Ф. Басманова, поведения заговорщиков и настроений в польском стане принесли мемуары иностранных очевидцев: записки польских участников свадьбы Марины Мнишек (дневники и письма свиты Мнишеков, донесения Станислава Немоевского, воспоминания Себастьяна Петриция), «Московская хроника» немца Конрада Буссова (подробно зафиксировавшего слухи вокруг тела самозванца и роль Яна Бучинского), записки голландца Исаака Массы и капитана Жака Маржерета. Позднее текст крестоцеловальной записи и дипломатических грамот 1606 года вошёл в фундаментальные публикации актового материала (Собрание государственных грамот и договоров, Акты археографической экспедиции) и труды историков XIX–XX веков.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Майский переворот 1606 года стал переломной точкой, после которой локальный династический кризис перерос в полномасштабную гражданскую войну. Способ восшествия Василия Шуйского на трон подорвал его авторитет с первых же дней: провинциальное дворянство и тяглое население уездных городов, не приглашённое на избирательный собор, не считало себя связанным присягой «выкрикнутому» московским боярством царю. В политическом лексиконе за новым государем прочно закрепилось прозвище «боярский царь».
Радикальная перемена собственных показаний Шуйского в деле о смерти царевича Дмитрия в Угличе — от версии несчастного случая в 1591 году к обвинению Годунова в злодейском убийстве в 1606 году — в сочетании с предшествовавшим публичным покаянием и новым отречением царицы Марфы дискредитировали официальные заверения власти в глазах народа. Даже торжественное прославление святых мощей отрока Дмитрия не убедило южные и северские окраины, которые летом 1606 года поднялись на восстание под предводительством И. И. Болотникова во имя «спасённого царя», а год спустя поддержали Лжедмитрия II.
Вместе с тем крестоцеловальная запись мая 1606 года стала уникальной вехой в истории русской политико-правовой мысли. Впервые русский монарх формально обязался соблюдать определённые правовые гарантии в отношении подданных (прежде всего боярской аристократии и думного круга), ограничив произвольные казни и конфискации. Хотя на практике в условиях разгоравшейся войны эти ограничения соблюдались плохо, сам принцип договорных отношений между царём и землёй получил дальнейшее развитие в проектах 1610 года и соборной практике Смуты.
Дискуссии и оценки в историографии
В исторической науке ключевыми предметами полемики вокруг событий мая 1606 года остаются два вопроса: степень народного участия в восстании 17 мая и правовая природа крестоцеловальной записи Василия Шуйского. Дореволюционные классики (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв) и С. Ф. Платонов рассматривали переворот 17 мая как умело срежиссированную боярскую интригу, в которой антипольский взрыв москвичей был использован для свержения непопулярного у знати самозванца; саму запись 1606 года Платонов и В. О. Ключевский оценивали как попытку высшей знати утвердить олигархические гарантии и переход от вотчинного самодержавия к «боярскому царству».
Советская историография (И. И. Смирнов, В. И. Корецкий, А. А. Зимин) стремилась подчеркнуть противоречивость социального положения Шуйского, интерпретируя запись как узкоклассовую сделку боярской олигархии, которая, впрочем, вскоре была вынуждена искать союза с дворянством перед лицом восстания Болотникова. Особую трактовку предложил Р. Г. Скрынников в монографии «Василий Шуйский» и серии работ о Смуте: он проследил политическую биографию Шуйского как искусного царедворца, отметил реальную широту антипольского возмущения московского посада и показал, почему пропагандистская кампания вокруг мощей Дмитрия не смогла победить народный миф о живом царе.
В современной историографии (Ч. Даннинг, Б. Н. Флоря, В. Н. Козляков, Д. В. Лисейцев) майский кризис 1606 года анализируется в контексте феномена самозванчества и раннемодерного легитимизма. Подчёркивается, что Шуйский в июне 1606 года сам первоначально склонялся к созыву представительного Земского собора, но уступил давлению ближайшего боярского окружения; именно отказ от всеземского утверждения и открытое цареубийство породили тот «дефицит легитимности», который сделал правление Василия IV самым нестабильным царствованием Смутного времени.
