Происхождение, среда и становление
Иван Михайлович Губкин родился 9 (21) сентября 1871 года в селе Поздняково Муромского уезда Владимирской губернии в крестьянской семье, жившей отхожим промыслом: дед его был волжским бурлаком, а отец ежегодно на семь–восемь месяцев уходил на рыбные заработки в Астрахань. Из пяти детей только Иван выучился грамоте. После сельской школы он в 1887 году поступил за земский счёт в Киржачскую учительскую семинарию, однако в 1890 году из-за эпиграммы на соученика был выпущен без диплома, со справкой о прослушанном курсе, и пять лет отрабатывал земское содержание сельским учителем в сёлах Жайском и Карачарове. Это трудное социальное восхождение закалило его настойчивость и отчасти объясняло будущую неприязнь к привилегированной дореволюционной академической элите.
В августе 1895 года Губкин переехал в Санкт-Петербург и своекоштным студентом поступил в Учительский институт, ежедневно подрабатывая в Петербургском архиве и Комитете грамотности при Императорском Вольном экономическом обществе. По данным ранней советской историографии, в эти годы он примкнул к «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса». Окончив институт в 1898 году и пять лет прослужив преподавателем в городских училищах Петербурга, тридцатидвухлетний учитель решился изменить судьбу: в 1903 году он поступил в Петербургский горный институт. В 1910 году, накануне сорокалетия, Губкин окончил институт с отличием и был занесён на мраморную доску почёта, уже со студенческой практики (1908–1909) активно исследуя нефтяные площади Майкопа, Кубани и Таманского полуострова.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Профессиональный авторитет Губкина сложился в дореволюционном Геологическом комитете (Геолкоме), где он прошёл путь от адъюнкт-геолога (1913) до геолога и статского советника (1915). В Майкопском районе (на Нефтяно-Ширванской площади) он впервые в России применил метод построения структурных карт и установил характер «рукавообразных» залежей лёгкой нефти; на Тамани уточнил стратиграфию третичных отложений, выявив горизонты, не отмеченные прежними исследователями Г. В. Абихом и Н. И. Андрусовым, а в 1913–1917 годах провёл съёмку Апшеронского полуострова и грязевых вулканов Азербайджана, увязав продуктивную толщу с меловыми разрезами системы Дибрара.
В 1917 — марте 1918 года по поручению Временного правительства Губкин находился в США для изучения нефтяных промыслов (позднее — единственный советский член Американской ассоциации нефтяных геологов; хотя полного отчёта он не подал, тезисы рационализации вышли в «Бюллетенях ВСНХ»). С мая 1918 года он занял руководящие посты в советской индустрии (член РКП(б) с 1921 года): возглавлял Главный сланцевый комитет (1919–1924), входил в Госплан СССР (1921–1929), руководил Особой комиссией по Курской магнитной аномалии (1920–1925), доказавшей наличие там гигантских железных руд, организовал Нефтяной исследовательский институт и журнал «Нефтяное хозяйство». Возглавляя Московскую горную академию (с 1922 года) и Московский нефтяной институт (с 1930 года), он обеспечил отрасль кадрами. Его труд «Учение о нефти» (1932, 2-е изд. 1937) развил органическую теорию нефтеобразования (из жиров биогенного ила при участии анаэробных бактерий) и обосновал поиск нефти между Волгой и Уралом.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
В 1929 году Губкин был избран академиком АН СССР в числе десяти «красных академиков» при негласной поддержке ЦК ВКП(б) и сразу возглавил коренную перестройку академической геологии. При его непосредственном участии в 1929 году был ликвидирован старый Геологический комитет (вместо него в 1931 году Губкин возглавил централизованное Главное геолого-разведочное объединение), а в 1930 году КЕПС сменил возглавляемый им Совет по изучению производительных сил (СОПС). В 1934 году он создал Институт горючих ископаемых АН СССР, в 1936 году стал вице-президентом АН СССР и председателем Азербайджанского филиала АН СССР, а в 1937 году председательствовал на XVII Международном геологическом конгрессе в Москве и был избран депутатом Верховного Совета СССР.
Однако бюрократическая централизация Губкина сопровождалась политическими гонениями, начавшимися в геологии раньше лысенковщины. В газетах «Правда», «Известия» и журнале «Советская геология» он публиковал резкие обвинительные статьи против «вредителей» и участвовал в политической травле математика Н. Н. Лузина (1936). Жертвами репрессий или опалы стали многие расходившиеся с ним геологи: взгляды К. П. Калицкого (автора первого отечественного вузовского учебника «Геология нефти», 1921) посмертно объявили «реакционным лжеучением»; И. Н. Стрижов и П. И. Пальчинский пострадали по делу Промпартии; директор Геолкома Д. И. Мушкетов и критик «хищнической разработки» А. П. Серебровский были расстреляны в 1938 году; А. Д. Архангельский свернул свои нефтяные работы, а Г. Ф. Мирчинк уступил Губкину руководство Комиссией по изучению четвертичного периода. В личной судьбе Губкина отразился раскол эпохи: отец его первой жены Н. П. Калиновской, кубанский священник, был убит красноармейцами в 1918 году, а их сын Сергей (впоследствии академик АН БССР) служил в Белой армии и до 1921 года находился в эмиграции.
Наследие, влияние и оценки в историографии
После смерти Губкина в апреле 1939 года его имя было канонизировано в советской культуре и науке: его носят РГУ нефти и газа, города Губкин (в зоне КМА) и Губкинский (в ЯНАО), академическая премия (с 1949 года), научно-исследовательское судно 3D-сейсморазведки и скалы в Антарктиде. Советские биографы 1940–1960-х годов создали образ непогрешимого «учёного-патриота», единолично открывшего главные нефтегазоносные провинции страны.
В постсоветской историографии (работы С. И. Романовского, А. И. Галкина, Ф. Т. Яншиной) этот миф подвергся глубокому пересмотру. Историки подтверждают выдающееся полевое чутьё Губкина, его вклад в структурное картирование и организацию нефтегазового образования, но отмечают, что приоритет в обосновании органической теории нефтеобразования принадлежал В. И. Вернадскому, а непереведённое «Учение о нефти» осталось неизвестным за рубежом. Вместе с тем фракционная политика академика и участие в репрессивных кампаниях 1930-х годов сделали его фигуру символом трагической цены сталинской модернизации науки.
