Происхождение, среда и становление
Шарль-Эдуар Жаннере-Гри родился 6 октября 1887 года в Ла-Шо-де-Фон — франкоязычном городе кантона Невшатель, расположенном в Юрских горах у самой границы с Францией. Промышленный уклад «Часовой долины», ценившей точность расчёта и техническое совершенство, а также семейная среда — отец работал гравёром и эмальером часовых корпусов, мать преподавала фортепиано — рано привили будущему мастеру интерес к ремеслу и строгой геометрии. Значительное влияние на культурный климат города оказывала масонская ложа «Дружба» с её символикой прямого угла и циркуля, которую сам архитектор позже называл своим внутренним ориентиром. Не получив, подобно Фрэнку Ллойду Райту и Людвигу Мису ван дер Роэ, формального университетского архитектурного диплома, в тринадцать с половиной лет Жаннере поступил в муниципальную Школу прикладных искусств. Там живописец Шарль л’Эплатенье приобщил его к эстетике движения «Искусства и ремёсла» и направил от гравёрного дела к архитектуре, а практические навыки проектирования юноше передал преподаватель Рене Шапаллаз: уже в 1905 году при его участии студент возвёл свой первый дом — виллу Фалле.
Подлинным университетом молодого Жаннере стали европейские и средиземноморские странствия 1907–1911 годов, позволившие ему сопоставить ремесленные традиции с индустриальной инженерией. В 1907 году во Флоренции его поразила планировка картезианского монастыря в Галлуццо, где гармонично сочетались уединение кельи и коллективная жизнь общины; этот образ позднее отозвался в проектах массового жилья. Проведя зиму 1907–1908 годов в Вене, он познакомился с Густавом Климтом, но отклонил приглашение в мастерскую Йозефа Хоффмана, сочтя язык сецессиона исчерпанным. Решающий технический импульс дали стажировки в Париже у братьев Огюста и Гюстава Перре (1908–1910), пионеров монолитного железобетона, и пятимесячная работа в мастерской Петера Беренса в Нойбабельсберге под Берлином (1910–1911), где одновременно трудились Вальтер Гропиус и Мис ван дер Роэ. Пятимесячное «Путешествие на Восток» (1911) через Балканы, Стамбул, Афины и Помпеи наполнило восемьдесят путевых альбомов зарисовками Парфенона и народного зодчества. Вернувшись преподавать в родную школу, Жаннере построил виллу для родителей (1912) и виллу Швоб (1916–1918), а в 1914–1915 годах совместно с инженером Максом Дюбуа запатентовал конструктивную систему «Дом-Ино»: три бетонных перекрытия на шести тонких колоннах с боковой лестницей, освобождавшие внутреннее пространство и фасад от несущих стен.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Окончательно переселившись в Париж в 1917 году, Жаннере сблизился с художником-кубистом Амеде Озанфаном. В 1918 году они обнародовали манифест «После кубизма», провозгласив направление пуризма — отказ от декоративной случайности ради ясных геометрических форм, воспроизводящих чистую архитектонику предмета. С 1920 года при финансовой поддержке мецената Рауля Ла Роша начал выходить их журнал «Новый дух» (L’Esprit Nouveau), где Шарль-Эдуар взял псевдоним Ле Корбюзье (видоизменённая фамилия его бельгийских предков по материнской линии). На страницах журнала сложился знаменитый программный трактат «К архитектуре» (1923), в котором автор призвал зодчих учиться дисциплине форм у океанских лайнеров, аэропланов и заводских элеваторов и сформулировал ставшую крылатой максиму: «Дом — это машина для жилья». В 1922 году Ле Корбюзье открыл на улице Севр, 35 собственное бюро вместе с двоюродным братом Пьером Жаннере, а в 1927–1937 годах их соавтором в области интерьеров стала Шарлотта Перриан, вместе с которой были созданы культовые образцы мебели на каркасе из стальных трубок (кресла LC1 и шезлонг LC4).
В 1920-е годы Ле Корбюзье превратил теорию в целостную систему проектных правил. В 1926 году он сформулировал «Пять отправных точек современной архитектуры»: здание поднимается над землёй на железобетонных опорах-пилоти; освобождённый внутренний каркас позволяет создавать свободную планировку; ненесущий фасад оформляется независимо от конструкции; стены прорезаются протяжёнными ленточными окнами; утраченная под застройкой зелень возвращается в виде плоской крыши-сада. Эта программа получила образцовое воплощение в виллах Ла Рош / Жаннере (1923–1925), Штейн в Гарше (1927), домах в штутгартском посёлке Вайсенхоф (1927) и в эталонной вилле Савой в Пуасси (1928–1931). Параллельно в рабочем посёлке Фрюже в Пессаке (1924–1926) зодчий проверил принципы серийного типового строительства с полихромной окраской фасадов, которой впоследствии посвятил труд «Полихромная архитектура» (1931; расширена в 1959). На Осеннем салоне 1922 года он представил макет «Современного города на три миллиона жителей», а в 1925 году — дерзкий «План Вуазен», предлагавший снести 240 гектаров старого центра Парижа к северу от Сены ради восемнадцати крестообразных небоскрёбов в окружении парков и скоростных магистралей; позже эти замыслы развивались в книге «Лучезарный город» (1935).
В конце 1920-х и 1930-е годы влияние Ле Корбюзье приобрело мировой масштаб. Он стал одним из основателей Международных конгрессов современной архитектуры CIAM (1928) и главным идеологом «Афинской хартии» (1933), закрепившей принципы функционального зонирования городов. Его проекты возводились в Москве — здание Центросоюза на Мясницкой улице (1928–1936, при соавторстве Николая Колли), в Париже — Швейцарский павильон (1930–1932) и в Рио-де-Жанейро — Дворец Гуштаву Капанемы (совместно с Лусио Костой и Оскаром Нимейером), где впервые появились знаменитые наружные солнцезащитные жалюзи-солнцерезы и сплошное остекление. В послевоенное время зодчий разработал антропоморфную систему пропорций «Модулор» (1948, 1955), стремясь вернуть индустриальному строительству гармонию золотого сечения, и совершил стилистический поворот к выразительной скульптурности и грубой фактуре необработанного бетона (béton brut), положив начало эстетике брутализма. Это проявилось в Марсельской жилой единице (1947–1952) — многофункциональном доме-коммуне с двухуровневыми квартирами и общественными службами на крыше, в ансамбле Капитолия новой индийской столицы Чандигарха (1950-е годы, под патронатом Джавахарлала Неру), а также в экспрессионистской пластике капеллы Нотр-Дам-дю-О в Роншане (1950–1955), монастыря Ла-Туретт, музея в Токио (1959) и Карпентер-центра в Гарварде (1962).
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Творческий путь Ле Корбюзье сопровождался жёсткой борьбой против академических учреждений и непонимания заказчиков. Уже постройка виллы Швоб (1916–1918) обернулась судебной тяжбой с владельцем из-за перерасхода сметы и запретом для автора посещать собственный объект. На Международной выставке декоративных и промышленных искусств в Париже в 1925 году вызов Ле Корбюзье, отказавшегося от орнамента в павильоне «Эспри Нуво», вызвал столь острую враждебность организаторов, что те распорядились отгородить постройку глухим забором; ограждение убрали лишь по прямому распоряжению министерства изящных искусств. В 1926–1927 годах на международном конкурсе штаб-квартиры Лиги Наций в Женеве авангардный проект Ле Корбюзье первоначально лидировал, но в результате закулисного маневрирования академическое крыло жюри передало заказ пяти архитекторам-неоклассикам. Именно это поражение подтолкнуло Ле Корбюзье и европейских модернистов к институциональной консолидации — созданию в 1928 году конгрессов CIAM как организованного фронта нового зодчества.
Болезненные переломы переживало и сотрудничество мастера с крупными политическими системами. В 1928–1930 годах Ле Корбюзье трижды посещал СССР, сблизился с Александром Весниным, Моисеем Гинзбургом и Константином Мельниковым, вошёл в редколлегию журнала «Современная архитектура» и высоко оценил талант Ивана Леонидова, отметив, что тот обладает «абсолютным архитектурным слухом». Однако участие в конкурсе на Дворец Советов (1931) с новаторской параболической аркой и подвесным залом, которую историк Зигфрид Гидион назвал «по замыслу самую смелую его работу», завершилось разочарованием: поворот советской политики к монументальной неоклассике отрезал Ле Корбюзье от дальнейших заказов в Москве. Схожим образом в 1947 году при проектировании комплекса ООН в Нью-Йорке его планировочная схема была положена в основу 50-этажного Секретариата, но в официальный список авторов он не вошёл из-за конфликта вокруг лидерства в международной комиссии.
Наиболее спорной страницей биографии архитектора остаётся его политическая позиция в межвоенный период и годы Второй мировой войны. После нацистской оккупации Франции в 1940 году и закрытия парижской мастерской Ле Корбюзье переехал в Виши, где около полутора лет пытался добиться от коллаборационистского правительства заказов на градостроительное переустройство Франции и Алжира («План Обюс»). Лишь неудача этих переговоров заставила его вернуться в Париж и в 1942 году возглавить научно-исследовательское общество Ascoral. В 2015 году публикации историков и журналистов Франсуа Шаслена и Ксавье де Жарси вызвали острый резонанс: опираясь на частную переписку, они показали длительные связи архитектора с праворадикальными и профашистскими кругами Франции, интерес к евгенике, контакты с Италией Муссолини и присутствие антисемитских выражений в письмах. Хотя защитники зодчего указывают на изменчивость его политических симпатий и отсутствие публичных антиеврейских выступлений, сама готовность Ле Корбюзье искать покровительства у любого авторитарного режима ради реализации грандиозных урбанистических планов стала ключевой драмой его эпохи.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Когда 27 августа 1965 года Ле Корбюзье скончался от сердечного приступа во время заплыва у мыса Рокебрюн, его воспринимали уже как живого классика мировой культуры; 1 сентября министр культуры Франции Андре Мальро организовал торжественное государственное прощание во дворе Лувра. Влияние его идей оказалось глобальным: стажёры мастерской на улице Севр — Кунио Маэкава и Дзюндзо Сакакура в Японии, Хосеп Льюис Серт в Испании и США, Максвелл Фрай в Великобритании, а также бразильская школа во главе с Оскаром Нимейером — разнесли принципы модернизма и брутализма по всем континентам. Методы серийного строительства и функционального зонирования, восходившие к «Афинской хартии», определили массовую послевоенную застройку как западноевропейских городов, так и советских и социалистических жилых массивов. Высшим международным признанием стало включение в июле 2016 года семнадцати объектов Ле Корбюзье в семи странах — от виллы Савой и Марсельского блока до Чандигарха, дома Куручета в Аргентине и музея в Токио — в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.
Вместе с тем начиная с 1970-х годов в эпоху постмодернизма оценки его наследия стали глубоко полемичными. Критики-урбанисты и социологи обвиняют лекорбюзьянское градостроительство в технократическом пренебрежении исторической тканью городов, человеческой повседневностью и многофункциональностью традиционных улиц, видя в догмах «Плана Вуазен» и «Лучезарного города» предтечу безликих многоэтажных пригородов. Одновременно историки архитектуры — от Зигфрида Гидиона и Кеннета Фремптона до Жан-Луи Коэна и российских исследователей советско-французских связей — подчёркивают двойственность и многомерность фигуры мастера, соединявшего рациональную урбанистическую утопию с поэтикой живописи, скульптурной выразительностью поздних построек и искренним стремлением улучшить условия жизни индустриального общества. В Москве, где сохранилось одно из крупнейших его предвоенных сооружений — Дом Центросоюза, в октябре 2015 года был открыт памятник архитектору, закрепивший его особое место и в истории отечественного авангарда.
