Происхождение, среда и становление
Роберт Фолкон Скотт не готовился с юности к роли арктического или антарктического следопыта — его сформировала строгая кастовая среда поздневикторианского Королевского военно-морского флота. Выходец из девонширской семьи потомственных моряков и офицеров Индийской армии, владевшей небольшой пивоварней в Плимуте, он в тринадцать лет вступил кадетом на палубу учебного корабля «Британия» в Дартмуте (1881) и за полтора десятилетия безупречной службы вырос в первоклассного специалиста самого передового технического рода морского оружия — минно-торпедного дела на базе школы «Вернон» и флагмана эскадры Ла-Манша «Маджестик». В условиях «долгого мира» Британской империи продвижение в чинах шло крайне медленно, а личная катастрофа 1894–1898 годов — разорение и смерть отца вкупе с внезапной кончиной младшего брата Арчибальда от брюшного тифа — возложила на жалованье тридцатилетнего лейтенанта полное содержание матери и незамужних сестёр. Поворот в его биографии предопределило покровительство патриарха британской географии сэра Клемента Маркэма, президента Королевского географического общества, который приметил волевого мичмана ещё на шлюпочных гонках в Вест-Индии в 1887 году и в июне 1899 года принял его кандидатуру во главе задуманной Британской национальной антарктической экспедиции.
Само рождение экспедиции на специально построенном деревянном барке «Дискавери» (1901–1904) сопровождалось острым институциональным конфликтом между Королевским географическим обществом и академическим Лондонским королевским обществом: учёные требовали передать общее руководство геологу Дж. У. Грегори, оставив Скотту лишь управление судном, однако Маркэм настоял на безраздельном военно-морском единоначалии. Вместе с полномочиями Скотт унаследовал и специфическую культурную доктрину Маркэма: убеждение, что антарктическая разведка должна опираться прежде всего на дисциплину Королевского флота и благородное впрягание самих людей в лямку саней («мэн-холинг»), тогда как использование ездовых собак, тем более с расчётливым убоем ослабевших животных на корм стае, воспринималось как чуждый джентльменскому этосу утилитаризм. Хотя перед отплытием Скотт консультировался в Кристиании у Фритьофа Нансена, первое столкновение не имевшего полярного опыта экипажа с материковой Антарктидой в проливе Мак-Мердо обернулось чередой ошибок, гибелью матроса Джорджа Винса в метели и вспышкой цинги.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Тем показательнее оказалась способность Скотта учиться в поле и выстраивать масштабную исследовательскую работу. Уже в первый сезон «Дискавери» открыл Землю короля Эдуарда VII и провёл съёмку ледяного барьера Росса, летом 1902–1903 годов санная тройка в составе Скотта, врача и художника Эдварда Уилсона и лейтенанта торгового флота Эрнеста Шеклтона с боями продвинулась на юг до рекордной широты 82°17′ ю. ш., а в конце 1903 года сам Скотт совершил выдающийся марш вверх по леднику Феррара и открыл внутреннее Антарктическое полярное плато — доказав, что за прибрежными хребтами лежит не замёрзший архипелаг, а исполинский высокогорный ледниковый континент. Блестяще написанный им по возвращении двухтомник «Путешествие на „Дискавери“» (1905) принёс ему чин капитана 1-го ранга, европейское признание и вход в интеллектуальную элиту эдвардианского Лондона (дружба с драматургом Джеймсом Барри, брак в 1908 году с ученицей Родена скульптором Кэтлин Брюс).
Вторая экспедиция Скотта на барке «Терра Нова» (1910–1913), финансировавшаяся по подписке и частным пожертвованиям, задумывалась не как узкоспортивный рывок к точке на карте, а как крупнейшее комплексное научное предприятие «героического века» Антарктики под научным руководством доктора Эдварда Уилсона. Пока береговые и санные отряды метеоролога Джорджа Симпсона, физика Чарльза Райта, геолога Фрэнка Дебенхэма, биолога Эпсли Черри-Гаррарда и фотографа Герберта Понтинга вели непрерывные геофизические, гляциологические и зоологические наблюдения (включая знаменитый зимний поход 1911 года на мыс Крозир в шестидесятиградусный мороз за эмбрионами императорских пингвинов), Южная партия Скотта 1 ноября 1911 года выступила от мыса Эванс к полюсу. Поднявшись в тяжелейшем впряжении по трещиноватому леднику Бирдмора на трёхкилометровое плато, пятёрка в составе Скотта, Уилсона, Генри Бауэрса, кавалерийского капитана Лоуренса Отса и старшины Эдгара Эванса 17 января 1912 года достигла Южного полюса, где увидела оставленную за тридцать четыре дня до них палатку норвежца Руаля Амундсена. Показательно, что даже на гибельном обратном спуске с ледника Бирдмора в феврале 1912 года обессилевшие британцы по настоянию Уилсона и Скотта останавливались у скальных обнажений горы Бакли, чтобы собрать и до самой смерти тянуть на нартах шестнадцать килограммов геологических образцов с отпечатками ископаемого папоротника Glossopteris — находки, неопровержимо доказавшей былой тёплый климат Антарктиды и её древнее единство с южными материками Гондваны.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Путь Скотта к катастрофе марта 1912 года складывался из клубка соперничества амбиций, логистических компромиссов и рокового стечения природных обстоятельств. Первую трещину дала ссора с бывшим спутником по «Дискавери» Эрнестом Шеклтоном, которого Скотт весной 1903 года отправил из Мак-Мердо на родину по болезни: когда Шеклтон в 1907–1909 годах организовал собственную экспедицию на «Нимроде», вынужденно высадился вопреки обещанию Скотту в том же проливе Мак-Мердо, открыл проход через ледник Бирдмора и не дошёл до полюса всего девяносто семь миль с помощью маньчжурских пони, Скотт перенял и маршрут Шеклтона, и его обманчивую веру в выносливость низкорослых лошадей. Второй удар нанесла полученная в октябре 1910 года в Мельбурне лаконичная телеграмма Руаля Амундсена, тайно повернувшего «Фрам» вместо Арктики к Китовой бухте на шестьдесят миль ближе к Южному полюсу. Научная экспедиция Скотта оказалась втянута в асимметричную гонку с узкоспециализированным полярным профессионалом, сделавшим ставку исключительно на пятьдесят две гренландские лайки, мастерский бег на лыжах и точно рассчитанное скармливание слабых собак уцелевшим упряжкам.
На этом фоне любая шероховатость сложной четырёхзвенной транспортной схемы Скотта (экспериментальные гусеничные мотосани, маньчжурские пони, две собачьи упряжки и финальная людская тяга) оборачивалась потерей запаса прочности. Весной 1911 года, пожалев измученных метелью лошадей вопреки суровому совету кавалериста Отса пристрелить их на мясо и идти дальше, Скотт заложил главный промежуточный склад «Одна тонна» на тридцать пять миль севернее запланированной 80-й параллели. На самом маршруте мотосани быстро вышли из строя, пони пришлось пристрелить у подножия гор, а 3 января 1912 года на широте 87°34′ ю. ш. Скотт принял импульсивное решение взять к полюсу не четырёх, а пятерых человек (добавив Бауэрса, оставшегося к тому же без лыж), что нарушило расчёт палаточного места, керосина и суточных калорий. На обратном пути удары посыпались один за другим: испарение керосина через рассохшиеся кожаные прокладки канистр на складах, прогрессирующая цинга и дефицит жиров в рационе, травма головы и смерть Эдгара Эванса у подножия ледника 17 февраля, а затем невыполнение базовым лагерем на мысе Эванс (врачом Э. Аткинсоном и метеорологом Дж. Симпсоном) октябрьских письменных инструкций Скотта о высылке собачьих упряжек навстречу полюсной партии к 82°–82°30′ ю. ш. к 1 марта. Развязку довершила редчайшая погодная аномалия на шельфовом леднике Росса в марте 1912 года, когда температура вместо ожидаемых −20 °C неделями держалась ниже −40 °C, превратив кристаллы снега под полозьями в наждачный песок. Ни добровольный уход обмороженного Лоуренса Отса в метель 16 марта со словами «Я только выйду на воздух и вернусь не сразу», ни сверхчеловеческое упорство оставшихся троих не смогли переломить свирепый буран, сковавший их палатку с 20 марта всего в одиннадцати милях от спасительного склада «Одна тонна»; умирая последним около 29 марта, Скотт до предела сил вёл дневник и писал «Послание общественности».
Наследие, влияние и оценки в историографии
Найденные поисковой партией в ноябре 1912 года тела, коллекции и дневники превратили поражение Скотта в один из самых могущественных культурных мифов XX столетия. В преддверии Первой мировой войны Британская империя увидела в строках замерзающего капитана нравственный эталон самообладания, товарищества и служения науке: на панихиде в соборе Святого Павла присутствовал король Георг V, в Кембридже вырос Полярный научно-исследовательский институт имени Роберта Скотта, единственному сыну путешественника Питеру Скотту (будущему сооснователю Всемирного фонда дикой природы) завещали изучать естественную историю, а вырезанная на памятном кресте на холме Обсервер строка Альфреда Теннисона «Бороться и искать, найти и не сдаваться» перешагнула границы стран, вдохновив драму Владимира Набокова «Полюс» (1923) и став сквозным девизом романа Вениамина Каверина «Два капитана».
Тем драматичнее оказался историографический перелом последней четверти XX века. На волне постимперского критического пересмотра викторианских кумиров британский журналист и историк Роланд Хантфорд в двойной биографии «Скотт и Амундсен» (1979) подверг капитана сокрушительному разгрому, изобразив его авторитарным, склонным к перепадам настроения дилетантом, чья военно-морская косность и пренебрежение норвежской техникой собак и лыж якобы единолично обрекли спутников на гибель. Однако в начале XXI века академическая полярная историография восстановила научный баланс. Климатолог Сьюзан Соломон в монографии «Самый холодный марш» (2001) на основе многолетних рядов автоматических метеостанций шельфа Росса доказала, что мартовский коллапс температур 1912 года был исключительным статистическим выбросом, случающимся раз в полтора-два десятилетия. Вслед за ней историки Макс Джонс, Дэвид Крэйн, полярник Ранульф Файнс и исследовательница архивов Кембриджа Карен Мэй (опубликовавшая в 2012 году подлинные распоряжения Скотта о высылке собачьих упряжек на юг, нарушенные на базе в его отсутствие) убедительно показали: при реальных организационных просчётах и чрезмерном усложнении транспорта Скотт остаётся выдающимся организатором антарктической науки, а символическое примирение двух великих соперников запечатлено в названии открытой в 1957 году на самой вершине Южного полюса научной станции «Амундсен — Скотт».
