Происхождение, среда и становление
Арон Яковлевич Гуревич родился 12 мая 1924 года в Москве в светской еврейской семье служащего. Юность будущего учёного пришлась на суровые военные годы: рано потеряв отца и пережив в 1943 году смерть матери, он в 1942 году с отличием окончил среднюю школу. Признанный негодным к строевой службе, Гуревич до 1944 года работал на оборонном заводе, совмещая тяжёлый труд с учёбой на заочном отделении исторического факультета МГУ. Перейдя в 1944 году на стационар, он окончил кафедру истории средних веков в 1946 году и поступил в аспирантуру Института истории АН СССР.
Научный почерк молодого исследователя формировался в диалоге с двумя крупнейшими представителями отечественной медиевистики: его официальным руководителем выступил академик Е. А. Косминский, а подлинным интеллектуальным наставником стал профессор А. И. Неусыхин, специалист по аграрной и социальной истории раннего Средневековья. В 1950 году Гуревич защитил кандидатскую диссертацию о крестьянстве юго-западной Англии в донормандскую эпоху, однако позднесталинская атмосфера идеологических проработок и скрытого антисемитизма закрыла ему дорогу в академические учреждения столицы.
После короткого преподавания в Калуге Гуревич получил распределение на исторический факультет Калининского педагогического института (ныне Тверской государственный университет), где провёл шестнадцать лет — с 1950 по 1966 год, пройдя путь от ассистента до профессора. Сам учёный позже называл это время шестнадцатилетней «ссылкой». Однако вынужденная изоляция от московской бюрократии обернулась творческой свободой: освоив древнескандинавские языки, Гуревич углубился в исландские саги и норвежские областные законы. Итогом стала защита в Ленинградском университете в 1962 году докторской диссертации «Очерки социальной истории Норвегии в IX—XII веках» — первого в советской науке докторского исследования, целиком посвящённого эпохе викингов.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Возвращение в Москву в 1966 году — сначала в сектор истории культуры Института философии АН СССР, а с 1969 года в Институт всеобщей истории АН СССР — открыло главную фазу научной деятельности Гуревича, совершившего методологический переворот в советской историографии. Преодолевая схематизм безличного формационного подхода, он выстроил в России школу исторической и культурной антропологии. По формулировке исследовательницы С. И. Лучицкой, «та история, к которой пришёл А. Я. Гуревич, была историей живых людей, где человек был субъектом истории, а не её объектом».
Поворот к ментальным структурам прошёл при тесном интеллектуальном сближении с французской школой «Анналов» — работами Марка Блока, Люсьена Февра, Жака Ле Гоффа и Жоржа Дюби. Критик Л. М. Баткин точно охарактеризовал это устремление: «Гуревича потянуло к ментальности. Его интересовал, так сказать, общий фон эпохи и его правила игры». Благодаря публикациям Гуревича 1960-х годов само понятие «ментальность» прочно вошло в отечественный научный оборот. В монографиях о Северной Европе («Походы викингов», 1966; «Свободное крестьянство феодальной Норвегии», 1967; «История и сага», 1972; «Норвежское общество в раннее средневековье», 1977; «„Эдда“ и сага», 1979) он реконструировал механизмы архаического правосознания, дарообмена, одаля и родовой чести.
Всемирное признание учёному принесла книга «Категории средневековой культуры» (1972; второе дополненное издание вышло в 1984 году), переведённая на двенадцать с лишним языков. В ней средневековый мир предстал через базовую «сетку координат» сознания — восприятие времени, пространства, права, труда, богатства и собственности. В следующих крупных монографиях — «Проблемы средневековой народной культуры» (1981), «Культура и общество средневековой Европы глазами современников. Exempla, XIII в.» (1989) и «Средневековый мир: Культура безмолвствующего большинства» (1990) — Гуревич обратился к житиям святых, покаянным книгам, рассказам о видениях загробного мира и проповедническим примерам, вступив в полемику с теорией карнавальной смеховой культуры М. М. Бахтина и показав неразрывное переплетение смеха и эсхатологического страха. Начиная с 1987 года он возглавил центр исторической и культурной антропологии ИВИ РАН, основал в 1989 году знаменитый ежегодник «Одиссей. Человек в истории», преподавал в МГУ и РГГУ, а также выступил редактором «Словаря средневековой культуры» (2003).
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Напряжённый конфликт с советским идеологическим аппаратом разразился вокруг проблемы происхождения феодализма. В статьях конца 1960-х годов и в книге «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе» (1970) Гуревич подверг пересмотру фундаментальные тезисы марксистской ортодоксии. Опираясь на скандинавский и германский материал, он оспорил положение Энгельса о «первобытном коммунизме» и общинном землевладении у древних германцев, доказывая устойчивость семейного хуторского хозяйства. Возникновение феодальной зависимости он объяснял не односторонним захватом земель магнатами, а добровольным обменом свободы на защиту в условиях слабости центральной власти. Более того, сам феодализм трактовался им не как универсальная стадия всемирной истории, а как уникальный западноевропейский феномен, рождённый синтезом варварского и позднеантичного средиземноморского миров.
Реакция властей последовала незамедлительно: в 1969 году министр просвещения РСФСР А. И. Данилов обрушился с жёсткой критикой на «ревизионистские» взгляды историка, обвинив его в отходе от учения о базисе и надстройке и увлечении структурализмом. Гуревича уволили из Института философии и отстранили от преподавания в вузах. Перейдя в Институт всеобщей истории, он долгие годы оставался невыездным: зарубежные учёные — прежде всего лидеры «Анналов» — печатали его труды и цитировали его концепции, тогда как сам автор вплоть до 1989 года не имел права пересечь границу.
Лишь в эпоху перестройки Гуревич вышел из принудительной изоляции, получив в 1988 году Международную премию Нонино в Италии, а с 1989 года — возможность преподавать в университетах Европы и США. Однако судьба уготовила учёному тяжелейшее личное испытание: последние тринадцать лет жизни он провёл в полной слепоте. Проявляя редкую силу духа, историк не прекращал работы — коллеги и ученики вслух читали ему источники и научную литературу, а он анализировал и диктовал новые книги, включая монографии «Исторический синтез и Школа „Анналов“» (1993) и «Индивид и социум на средневековом Западе» (2005). Вторым острым испытанием стала общественная полемика вокруг его автобиографических текстов 1990-х годов и книги «История историка» (2004), вызвавших настоящую «мемуарную войну» среди советских медиевистов: Гуревич решился критически осмыслить травматичный консенсус сталинской и позднесоветской науки и компромиссы собственных учителей.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Научное наследие Арона Яковлевича Гуревича включает свыше пятисот трудов, в том числе четырнадцать монографий, переведённых на ведущие европейские и японский языки. Уже при жизни его авторитет получил широкое международное подтверждение: он стал почётным доктором Лундского и Познанского университетов, членом-корреспондентом Американской академии медиевистики, иностранным членом Королевской академии наук Нидерландов, Королевского общества историков Великобритании, Европейской академии и других научных корпораций, лауреатом Государственной премии Российской Федерации (1993) и премии имени Н. И. Кареева РАН (1997).
В современной историографии (труды М. М. Крома, П. Ю. Уварова, В. Я. Петрухина, С. С. Неретиной, В. Рыжковского, О. Ю. Бессмертной) вклад Гуревича рассматривается как ключевой импульс антропологического и лингвистического поворотов в российской гуманитаристике. Жак Ле Гофф в 2004 году в специальной статье приветствовал его как равноправного соавтора обновления исторической науки, а В. Я. Петрухин, Н. А. Хачатурян и отечественные скандинависты (включая его ученицу Т. Н. Джаксон и дочь, филолога Е. А. Гуревич) подчёркивают, что его концепция открыла принципиально новую эпоху в понимании средневековой культуры.
Дискуссионным в историографической рефлексии остаётся его поздний мемуарный конфликт с коллегами по цеху: сопоставление автобиографических свидетельств Гуревича и Е. В. Гутновой показывает, сколь болезненным был процесс преодоления принудительных методологических канонов. Тем не менее некролог Института мировой культуры МГУ сформулировал общепризнанный итог деятельности учёного: назвав Гуревича самым известным российским историком за пределами нашей страны, коллеги отметили, что его книги оказались чрезвычайно важны для умственного высвобождения общества задолго до начала перестройки.
