Происхождение, среда и становление
Голда Мабович родилась 3 мая (21 апреля по старому стилю) 1898 года в Киеве в бедной семье плотника Мовши-Ицко Мабовича, получившего право жительства вне черты оседлости благодаря кантонистской службе деда. Детские воспоминания о нищете в Киеве и Пинске, смерти пятерых братьев и сестёр в младенчестве и заколачивании отцом дверей перед ожидавшимся еврейским погромом навсегда сформировали у неё экзистенциальное восприятие еврейской беззащитности в диаспоре. В 1906 году семья воссоединилась с уехавшим ранее отцом в Милуоки (штат Висконсин) — одном из центров американского муниципального социализма и профсоюзной культуры начала XX века. Именно американская среда соединила в характере юной Голды восточноевропейскую эмоциональную страстность с прагматичной организационной хваткой, свободным английским языком и умением напрямую обращаться к широкой аудитории.
Её личная эмансипация началась с бунта против патриархального уклада родителей, считавших среднее образование излишним для девушки и подыскавших четырнадцатилетней дочери состоятельного взрослого жениха. Тайно сбежав к старшей сестре Шейне в Денвер, Голда погрузилась в вечерние кружки еврейских эмигрантов-социалистов, где решающее влияние на неё оказали идеи А. Д. Гордона — теоретика рабочего сионизма, видевшего национальное возрождение не в кабинетной дипломатии, а в личном физическом труде на земле Палестины. Вернувшись в Милуоки, она в 1915 году вступила в рабочую сионистскую организацию «Поалей Цион», а выходя в 1917 году замуж за тонкого, далёкого от политики любителя музыки и поэзии Морриса Меерсона, поставила жёсткое условие — совместный переезд в Палестину. Цена этого выбора оказалась личной драмой: когда после жизни в кибуце Мерхавия (1921–1924) и тяжёлой бытовой нужды в Иерусалиме с двумя маленькими детьми Голда Меерсон полностью ушла в партийно-профсоюзную работу, её брак фактически распался, хотя формального развода супруги так и не оформили.
Институциональным трамплином Меерсон стала Всеобщая федерация еврейских трудящихся в Эрец-Исраэль (Гистадрут) — не просто профсоюз, а становой хребет строящегося еврейского общества (ишува) с собственными кооперативами, больничной кассой «Клалит» и оборонными структурами. Опираясь на доверие Давида Ремеза, Берла Кацнельсона и Давида Бен-Гуриона, она в 1928 году возглавила Женский рабочий совет, в 1930 году вошла в ЦК объединённой рабочей партии МАПАЙ, а затем в секретариат и политический отдел Гистадрута. Потрясением для неё стала Эвианская конференция 1938 года, где она как наблюдатель от ишува воочию наблюдала отказ западных демократий распахнуть двери перед беженцами из нацистской Германии. Этот опыт закрепил её ключевую максиму: безопасность евреев не может зависеть от чужого сочувствия и требует собственного суверенного государства, способного неограниченно принимать репатриантов.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
В судьбоносные месяцы 1947–1948 годов Голда Меерсон выполнила две критические миссии на пороге провозглашения Израиля. Во-первых, переодевшись в арабское платье для пересечения границы во второй из двух встреч, она вела тайные переговоры с королём Трансиордании Абдаллой I, пытаясь удержать наиболее боеспособный Арабский легион от вступления в войну против создаваемого еврейского государства. Во-вторых, когда казна Еврейского агентства оказалась пуста перед лицом вторжения регулярных арабских армий, она без заранее подготовленных речей объехала еврейские общины США и собрала беспрецедентные 50 миллионов долларов — втрое больше самых смелых расчётов казначея Элиэзера Каплана. Именно эти средства позволили закупить в Чехословакии стрелковое оружие и истребители, переломившие ход Войны за независимость, что побудило Бен-Гуриона заметить: в учебниках истории напишут о еврейской женщине, раздобывшей деньги, без которых государство не выстояло бы. 14 мая 1948 года она поставила свою подпись под Декларацией независимости Израиля, а осенью прибыла в Москву первым посланником страны: многотысячное собрание советских евреев вокруг неё у Московской хоральной синагоги разбудило национальное движение в СССР, одновременно насторожив И. В. Сталина и ускорив свёртывание советской благожелательности к Израилю.
Не менее фундаментальным стало семилетнее руководство Меерсон министерством труда и социального обеспечения (1949–1956), когда население нищей, скованной карточным нормированием страны удвоилось за счёт сотен тысяч переживших Холокост европейских беженцев и репатриантов из арабских стран. Отказавшись от консервативной финансовой осторожности, она развернула экстренное государственное строительство жилья и дорог, заменив палаточные транзитные лагеря (маабарот) постоянными городами развития, и провела через кнессет в 1953 году Закон о национальном страховании (пенсии по старости, пособия по материнству и производственным травмам), заложивший каркас израильского социального государства.
Возглавив в 1956 году министерство иностранных дел после отставки умеренного Моше Шарета и сменив по настоянию Бен-Гуриона фамилию Меерсон на ивритское Меир («озаряющая»), она на десятилетие определила дипломатический почерк страны. После Синайской кампании Меир выстроила масштабную программу технического, медицинского и аграрного сотрудничества Израиля с десятками молодых государств деколонизирующейся Чёрной Африки, позволявшую прорывать дипломатическую блокаду в ООН, укрепила военно-технические связи с Францией и ФРГ, а на переговорах с Джоном Кеннеди в декабре 1962 года добилась первой крупной поставки американских зенитных комплексов «Хок», открывшей эру особого военно-стратегического союзничества США и Израиля.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
В марте 1969 года, уже после ухода на покой и тяжёлого онкологического диагноза (лимфомы, скрывавшейся от общества), 70-летняя Голда Меир была призвана возглавить правительство после скоропостижной смерти премьер-министра Леви Эшколя. Её избрание стало внутрипартийным механизмом предотвращения раскола объединённой рабочей партии «Авода» между двумя харизматичными генералами — министром обороны Моше Даяном и вице-премьером Игалем Аллоном. В знаменитом «кухонном кабинете» своей иерусалимской резиденции Меир сосредоточила принятие стратегических решений в разгар «Войны на истощение» с Египтом на Суэцком канале (1969–1970), добилась от Вашингтона поставок истребителей «Фантом» при сдерживании советского военного присутствия в Египте, а после расправы боевиков «Чёрного сентября» над израильскими олимпийцами в Мюнхене (сентябрь 1972 года) санкционировала тайную операцию «Моссада» по точечной ликвидации организаторов теракта.
Драматическим узлом её премьерства стала дипломатия между Шестидневной войной 1967 года и осенью 1973-го. Опираясь на господствовавшую в израильском обществе и генералитете «Концепцию» безопасности (убеждённость в том, что Египет не решится на войну без подавляющего превосходства в воздухе, а Сирия не выступит без Египта), Меир отвергала требования о полном предварительном уходе с занятых в 1967 году территорий без прямых переговоров и прочных границ, скептически отнеслась к инициативе президента Египта Анвара Садата февраля 1971 года о частичном отводе войск от Суэцкого канала и отрицала политическую субъектность палестинского национального движения. Даже тайный прилёт короля Иордании Хусейна в Тель-Авив 25 сентября 1973 года с прямым предупреждением о готовящемся сирийско-египетском ударе не поколебал уверенности военной разведки АМАН и министра обороны Даяна.
Когда утром 6 октября 1973 года, в священный день поста Йом-Кипур, стало ясно, что наступление Египта и Сирии начнётся через считаные часы, Меир приняла одно из самых трудных и дальновидных решений своей жизни: вопреки требованию начальника Генштаба Давида Элазара она запретила наносить упреждающий авиаудар. Памятуя о предостережениях Генри Киссинджера, премьер понимала, что если Израиль выступит первым, Вашингтон откажет ему в экстренном восполнении потерь техники. В первые трагические дни боёв, когда египтяне прорвали «линию Бар-Лева», сирийские танки рвались по Голанским высотам, а подавленный Моше Даян заговорил о «гибели Третьего Храма», 75-летняя Меир сохранила хладнокровие, удержала кабинет от паники, добилась от Ричарда Никсона гигантского американского воздушного моста («Операция Никелевая трава») и обеспечила политический тыл для контрнаступления ЦАХАЛа на западный берег Суэцкого канала. Тем не менее потрясение общества от гибели более 2,6 тысячи солдат оказалось необратимым: хотя коалиция Меир выиграла выборы декабря 1973 года и подписала соглашения о разъединении войск, публикация предварительных выводов следственной комиссии Шимона Аграната в апреле 1974 года побудила её добровольно уйти в отставку.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Отставка Голды Меир стала прологом конца почти тридцатилетней гегемонии рабочего сионизма в Израиле, завершившейся исторической победой правого блока «Ликуд» Менахема Бегина в 1977 году, но одновременно открыла путь к Кэмп-Дэвидскому мирному процессу с Египтом, контуры которого наметила «челночная дипломатия» Киссинджера при поздней Меир. Опубликованная в 1975 году автобиография «Моя жизнь» закрепила за ней на Западе репутацию первой в демократическом мире женщины — «железного лидера» оборонного масштаба (задолго до Маргарет Тэтчер), хотя сама Меир относилась к современному ей западному феминизму скептически, полагая, что равенство доказывается не гендерными квотами, а несением равного бремени ответственности. Во внутренней социальной памяти неоднозначный след оставила и её резкая реакция в 1971 году на выступления движения «Чёрные пантеры» — молодых выходцев из стран Ближнего Востока и Северной Африки (мизрахим), протестовавших против социального неравенства.
В академической историографии оценки Голды Меир претерпели заметную эволюцию. В 1980–1990-е годы израильские «новые историки» и критики слева (Ави Шлаим и др.) возлагали на её догматизм и недоверие к арабским лидерам ответственность за «упущенный шанс» мирного урегулирования с Садатом в 1971–1973 годах и неготовность к октябрьской войне. Напротив, новейшие биографические исследования на базе рассекреченных протоколов правительства и архивов США (работы Мерона Медзини, Ури Бар-Йосефа, Франсин Клагсбрун и Пнины Лахав) рисуют куда более объёмную картину: Меир действовала в жёстких рамках коалиционного консенсуса, опиралась на единодушные сводки профессиональной военной разведки, которые не ставил под сомнение ни один член кабинета, а в часы октябрьской катастрофы 1973 года проявила государственную выдержку, спасшую страну от стратегического поражения и сохранившую союз с единственной дружественной сверхдержавой.
