Происхождение, среда и становление
Леонид Борисович Красин явился в истории русской революции редчайшим воплощением «человека двух миров», органично соединившим конспиративную закалку марксистского подпольщика с европейской культурой крупного индустриального менеджера. Родившись в сибирском Кургане в семье мелкого полицейского чиновника Бориса Ивановича Красина и дочери местного купца Антонины Григорьевны Кропаниной, он вырос в разночинной среде Тобольской губернии и с отличием окончил Тюменское Александровское реальное училище, делавшее упор на естественные науки и современные языки. Поступив в 1887 году в Санкт-Петербургский технологический институт, юноша оказался в самом эпицентре зарождающейся российской социал-демократии: в кружке инженера-технолога М. И. Бруснева он одним из первых перешёл от народнических споров к системной пропаганде марксизма среди квалифицированных фабричных рабочих столицы.
Ранние репрессии не сломили, а дисциплинировали характер молодого технолога. Исключённый из института за демонстрацию на похоронах публициста Н. В. Шелгунова (1891) и брошенный в десятимесячное одиночное заключение в московской Таганской тюрьме (1892–1893), Красин спасался от изоляции решением высших математических уравнений куском кирпича на стене камеры и переводом немецких экономических трактатов. Уже в начале 1890-х годов проявилась его интеллектуальная самостоятельность: в петербургском кружке С. И. Радченко он вступил в жёсткую теоретическую полемику о рынках с молодым Владимиром Ульяновым, а во время военной службы в Туле в 1893 году вёл яростный спор с Львом Толстым, доказывая великому писателю, что спасение России лежит не в патриархальном непротивлении, а в электрификации, железных дорогах и научной организации труда.
Трёхлетняя сибирская ссылка в Иркутск (1895–1898) неожиданно превратилась для недоучившегося студента в первоклассную инженерную школу. Работая десятником, а затем фактическим инженером на прокладке сложнейших байкальских участков Транссибирской магистрали, Красин освоил управление сотнями рабочих, сметное дело и решение нестандартных технических задач в суровых полевых условиях. Завершив образование на химическом факультете Харьковского технологического института в 1900 году — при негласном содействии либерального ректора Д. С. Зернова, раз за разом спасавшего блестящего студента от полицейских отчислений, — он вступил в XX век дипломированным специалистом, убеждённым, что социализм победит лишь тогда, когда овладеет передовой машинной индустрией.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
В 1900–1907 годах Красин виртуозно вёл двойную жизнь видного деятеля промышленной модернизации империи и неуловимого «Никитича» — главного технического и финансового организатора большевизма. Приглашённый выдающимся энергетиком Р. Э. Классоном в Баку для строительства мощной электростанции «Электросила» и перевода нефтепромыслов на электрическую тягу, он одновременно сконструировал глубоко законспирированную типографию «Нина», годами бесперебойно печатавшую с заграничных матриц тиражи ленинской «Искры». Кооптированный после II съезда в ЦК РСДРП, в 1904 году при посредничестве Максима Горького он занял пост главного инженера на орехово-зуевских мануфактурах текстильного миллионера Саввы Морозова, обеспечив регулярное поступление крупных купеческих субсидий в партийную кассу. В грозовые месяцы революции 1905 года, заведуя всей кабельной электросетью Санкт-Петербурга в «Обществе 1886 года», этот безупречно одетый светский инженер возглавлял Боевую техническую группу при ЦК, налаживал тайные лаборатории взрывчатых веществ, закупку оружия за рубежом и легальный выпуск большевистской газеты «Новая жизнь».
Не менее впечатляющим оказался его триумф в мире большого европейского бизнеса после вынужденной эмиграции 1908 года. Поступив рядовым инженером в берлинскую штаб-квартиру электротехнического гиганта «Сименс и Шуккерт», Красин благодаря организаторскому таланту и знанию российского рынка за пять лет вырос до директора московского филиала (1912) и генерального представителя всего концерна в Российской империи (1913–1917), а в годы Первой мировой войны управлял национализированными электрозаводами и пороховыми предприятиями Барановского. Именно внутри германской корпорации он изучил механизмы единого трестированного ценообразования, международного банковского кредита и промышленной логистики — инструментарий, которым не обладал ни один другой вождь революционного подполья.
Вернувшись в государственную орбиту Советской России в 1918 году, Красин стал незаменимым антикризисным управленцем воюющей республики — главой Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной армии, наркомом торговли и промышленности и наркомом путей сообщения, а с 1920 года — бессменным руководителем советской внешней торговли. Перенеся корпоративный принцип концерна «Сименс» (где отдельные заводы не могли конкурировать между собой на внешнем рынке, подчиняясь единому сбытовому центру) на масштаб целой страны, он создал систему государственной монополии внешней торговли СССР, просуществовавшую до конца 1980-х годов. Возглавив весной 1920 года делегацию под формальной вывеской кооперативного «Центросоюза», Красин прорвал санитарный кордон Антанты: он зарегистрировал в Лондоне торговую компанию «АРКОС», участвовал в формировании сети советских загранбанков (включая парижский Евробанк), выкупил у британцев мощнейший арктический ледокол «Святогор» и 16 марта 1921 года подписал с кабинетом Дэвида Ллойд Джорджа Англо-советское торговое соглашение, означавшее признание РСФСР де-факто ведущей мировой державой, увенчав дипломатическую карьеру восстановлением официальных отношений с Францией и Великобританией в 1924 году.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Отношения Красина с В. И. Лениным и партийной ортодоксией никогда не были безоблачными и неоднократно доходили до открытого разрыва. Уже в 1903–1904 годах, возглавляя российский ЦК, прагматичный практик сопротивлялся ленинскому курсу на углубление раскола с меньшевиками, заслужив яростные упрёки в «примиренчестве». Противоположный кризис разразился после поражения Первой русской революции, когда на пике подпольной борьбы с именем Красина связывались рискованные боевые экспроприации (включая подготовку громкого Тифлисского ограбления казначейства 1907 года; в позднейшей публицистике Ю. Г. Фельштинского выдвигалась также спорная и отвергаемая большинством историков гипотеза о причастности боевиков к гибели Саввы Морозова в Каннах в 1905 году). В 1907–1909 годах Красин примкнул к леворадикальному крылу А. А. Богданова («бойкотистам» и группе «Вперёд»), требовавшему бойкота Третьей Думы, а затем, разочаровавшись в бесплодной эмигрантской грызне, на восемь лет вовсе порвал с партией.
Новым мучительным переломом стал 1917 год: наблюдая развал армии и промышленности из кресла топ-менеджера в Петрограде, Красин в частных письмах жене осенью 1917 года одинаково беспощадно бичевал как безволие Временного правительства, так и сектантский авантюризм Ленина и Троцкого, предрекая столице хозяйственный паралич. Однако приглашение консультировать советскую делегацию по экономическим вопросам Брест-Литовского мира на рубеже 1917–1918 годов убедило его, что единственной силой, способной собрать распадающуюся государственность, остаются большевики. Войдя в Совнарком, он сохранил внутреннюю независимость: осенью 1918 года, потрясённый размахом Красного террора, Красин вступал в жёсткие столкновения с чекистами, лично добиваясь освобождения десятков арестованных русских инженеров и техников.
Главная же политико-экономическая драма последних лет его жизни разыгралась в 1922–1925 годах вокруг стратегического курса НЭПа. С одной стороны, опираясь на решительную поддержку тяжело больного Ленина, Красин отбил атаки Г. Я. Сокольникова и Н. И. Бухарина, предлагавших заменить жёсткую монополию внешней торговли таможенными пошлинами. С другой стороны, сам нарком понимал монополию не как железный занавес автаркии, а как переговорный щит для широкой интеграции в мировое хозяйство: на Генуэзской и Гаагской конференциях и XII–XIII съездах РКП(б) он доказывал, что без многомиллиардных западных займов и передачи нефтяных, угольных и лесных предприятий в смешанные концессионные тресты с участием бывших иностранных собственников разоренная страна не восстановит индустрию. Резкие нападки Красина на хозяйственное невежество партийных выдвиженцев вызвали отпор партаппарата во главе с Г. Е. Зиновьевым и И. В. Сталиным: сохранив красинскую монополию внешней торговли, партийная верхушка отвергла его проект масштабного привлечения иностранного капитала.
Наследие, влияние и оценки в историографии
В мировоззрении трезвого инженера и финансиста удивительным образом уживался естественно-научный прометеизм, близкий идеям философа «общего дела» Н. Ф. Фёдорова и тектологии А. А. Богданова: в речи 1921 года Красин всерьёз выражал уверенность, что грядущее всемогущество физики и биологии позволит физически воскрешать выдающихся личностей прошлого. Именно этот сплав технократической веры в науку и политического расчёта побудил его в январе 1924 года выступить одним из главных инициаторов долговременного сохранения тела В. И. Ленина (включая первые попытки криогенного охлаждения) и сооружения Мавзолея на Красной площади. Изнурённый рецидивами тяжёлого белокровия — последствием давней бакинской малярии, которое безуспешно пытался лечить переливанием крови его старый друг Богданов, — Красин скончался 24 ноября 1926 года на посту полпреда в Лондоне; урна с его прахом была захоронена в Кремлёвской стене, а выкупленный им ледокол «Святогор» в 1927 году получил прославленное в Арктике имя «Красин».
Посмертная судьба его наследия отразила крутые зигзаги советской политики памяти. В конце 1920-х годов Максим Горький называл Красина вторым после Ленина человеком в партии по масштабу ума и практического таланта, однако в сталинскую эпоху фигура независимого наркома-космополита с «сименсовским» прошлым и эмигрантской семьёй подверглась полузабвению: в «Кратком курсе истории ВКП(б)» его роль в создании бакинской типографии «Нина» была приписана И. В. Сталину, а многие ученики Красина по системе Наркомвнешторга погибли в годы Большого террора.
Научная реабилитация деятеля началась в оттепельной советской биографике 1960-х годов (работы Р. Ф. Карповой, Б. Г. Кремнёва, С. В. Зарницкого), акцентировавшей его дипломатическое искусство и соратничество с Лениным, но обходившей острые конфликты 1908–1917 и 1923 годов. Открытие архивов в конце XX — начале XXI века и выход фундаментальных трудов американского историка Тимоти О’Коннора («Инженер революции»), С. С. Хромова, В. Л. Гениса и экономиста Г. Д. Гловели позволили увидеть в Красине ключевого представителя большевистской технократической элиты («большевигенции»). Современная историография оценивает его деятельность двояко: созданная им государственная монополия внешней торговли стала одним из несущих институтов мобилизационной экономики СССР, тогда как отвергнутая Политбюро красинская программа технологической модернизации через иностранные концессии и долгосрочные кредиты рассматривается исследователями как наиболее реалистичная рыночно-индустриальная альтернатива сталинскому «великому перелому».
