Предпосылки и исторический контекст
Правовые рамки взаимоотношений Русского государства и маньчжурской империи Цин впервые были определены Нерчинским договором 1689 года, закрепившим за Россией Забайкалье до реки Аргуни, но оставившим неразмежёванной протяжённую границу к западу от Аргуни вдоль Северной Монголии (Халхи). После утверждения цинской власти в Халхе в конце XVII века и затяжного противостояния маньчжуров с Джунгарским ханством цинский двор стал настойчиво добиваться чёткого установления монгольского рубежа, опасаясь неконтролируемого притока перебежчиков, казачьих набегов и возможной российской поддержки ойратов.
Вместе с тем со второй половины 1710-х годов Пекин начал оказывать прямое давление на Санкт-Петербург, ограничивая и приостанавливая традиционную казённую караванную торговлю в Пекине. Посольство Л. В. Измайлова в 1719–1722 годах при дворе императора Канси принесло лишь ограниченные дипломатические контакты (и оставление в Пекине агента Лоренца Ланге), но не смогло решить проблему границы и восстановить устойчивый товарообмен. Для Российской империи Сибирский и Забайкальский край были жизненно заинтересованы в сбыте пушнины и получении китайского чая, шёлка и ревеня, тогда как удержание отдалённого рубежа требовало мирного урегулирования ввиду невозможности переброски крупных армий на Дальний Восток.
Незадолго до своей смерти Пётр I принял решение направить в Китай полномочное посольство с широкой программой размежевания и торгового договора. Исполнение этой задачи при Екатерине I (и с обновлёнными грамотами от Петра II) было возложено на опытного дипломата сербского происхождения графа Савву Лукича Рагузинского-Владиславича, ранее исполнявшего поручения Ф. А. Головина и знакомого с Н. Г. Спафарием.
Ход событий и ключевые механизмы
Посольство С. Л. Рагузинского и переговоры в Пекине (1725–1727)
12 (23) октября 1725 года посольство Рагузинского выступило из Санкт-Петербурга со значительной свитой (около 1500 солдат охраны и 120 человек штата, включая геодезистов, картографов и священников; в пути к миссии присоединились Л. Ланге и И. Д. Бухгольц). Заблаговременно разосланные картографы произвели съёмку приграничных районов. В ноябре 1726 года посольство прибыло в Пекин и вступило в напряжённые шестимесячные переговоры с цинскими сановниками (Чабиной, Тегутом, Тулишэнем при переводческом участии иезуита Доминика Парренена). 21 марта 1727 года Рагузинский передал окончательный 10-статейный проект договора: двор императора Юнчжэна одобрил политические и торговые положения, но отклонил пограничную статью из-за расхождений в картах и масштабах взаимных претензий, договорившись перенести размежевание непосредственно на рубеж.
Буринский трактат и демаркация (май — октябрь 1727 года)
Летом 1727 года конференции возобновились на реке Буре (Боро) к югу от Селенгинска. Цинские представители (особенно непримиримый сановник Лонготу) первоначально настаивали на отведении границы далеко к северу — по реке Джиде до урочища Субуктуй, тогда как Рагузинский, проведя разведку верховьев Керулена и Толы через партию С. А. Колычева и укрепив Чикойскую крепость с вооружением ясачных бурят и эвенков, выдвинул встречные максимальные требования, одновременно предписывая местным комиссарам строго избегать пограничных провокаций. После того как Рагузинский добился в переговорах с Цэрэн-ваном отзыва и опалы Лонготу, стороны приняли компромиссный принцип uti possidetis («каждый владеет тем, чем владеет теперь»): Россия отказалась от гипотетических прав на земли бывшего государства Алтын-ханов в Монголии, а Цинская империя признала реальный контроль России в Забайкалье и Прибайкалье.
20 (31) августа 1727 года был подписан Буринский трактат, зафиксировавший исходную точку границы посередине между российским караулом на речке Кяхте и китайским каменным маяком на сопке Орогойту. Осенью 1727 года совместные комиссии провели детальную демаркацию и обменялись двумя разменными документами: Абагайтуйским письмом (63 пограничных маяка на восток от Кяхты до Аргуни) и Селенгинским письмом (24 маяка на запад от Кяхты по Саянскому хребту до перевала Шабин-Дабага на северо-западе Алтая).
Основные положения 11 статей Кяхтинского договора
21 октября (1 ноября) 1727 года текст сводного Кяхтинского договора (включившего Буринское разграничение в качестве третьей статьи) был подписан уполномоченными и направлен в Пекин, а торжественный обмен окончательно утверждёнными грамотами на русском, маньчжурском и латинском языках (при отсутствии официальной китайской редакции) состоялся на реке Кяхте 14 (25) июня 1728 года:
- Вечный мир и отказ от укрывательства перебежчиков (ст. 1–2): Подтверждался вечный мир и незыблемость Нерчинского и Буринского соглашений. Прошлые переселенцы и перебежчики оставлялись на прежних местах, однако впредь обе державы обязывались разыскивать и выдавать всех беглецов пограничным властям.
- Территориальное размежевание (ст. 3 и 7): Поставлены твёрдые рубежи от Шабин-Дабаги до Аргуни (к северу — России, к югу — Цинской империи), урегулирован ясак урянхайцев (уплачивавшие по пять соболей остались у прежних владельцев, платившие двоеданничество по одному соболю были освобождены навсегда). Неразмежёванный западный участок у верховий Иртыша (близ владений Джунгарии) оставлялся до будущего решения послов (ст. 7).
- Двухъярусная система торговли (ст. 4): Сохранялось право отправки раз в три года российского казённого каравана в Пекин (не более 200 человек, полностью на собственном содержании без прежних цинских продовольственных выдач и без взимания пошлин), а главное — открывалась постоянная беспошлинная приграничная торговля в двух пунктах: на реке Кяхте (будущие Троицкосавск и Маймачен) и близ Нерчинска в Цурухайтуе.
- Статус Русской духовной миссии в Пекине (ст. 5): Законодательно закреплялось существование православного подворья с церковью в Пекине и право содержания миссии (четыре священника и шесть учеников для изучения китайского и маньчжурского языков при цинском казённом жалованье и полном содержании).
- Равноправный дипломатический протокол и пограничный суд (ст. 6, 8–10): Официальную переписку в обход болезненного вопроса об иерархии титулов императоров поручили вести напрямую между Российским Правительствующим Сенатом и цинским Трибуналом внешних сношений (Лифаньюань), признав фактическое равенство государств. Местные пограничные споры и расправа над нарушителями возлагались на пограничных командиров с соблюдением правил приёма гонцов и курьеров.
Источниковедческая база и свидетельства
Основным первоисточником выступает сам текст «Копии с трактата главного между Российскою и Китайскою империи вечного мира, о границах, о перебещиках, и о коммерции» (сохранился в Архиве внешней политики Российской империи, Ф. Трактаты, оп. 2, д. 24017, а также в ПСЗРИ и сборнике «Русско-китайские отношения. 1689–1916», 1958). Текстология договора сложна и требует сопоставления: документ существует в разноязычных редакциях (русской, маньчжурской, где цинская держава обозначена как Dulimbai gurun, и латинской), причём в науке (в частности, в исследовании В. Г. Дацышена 2017 года) специально анализируются соотношение дат 21 октября (1 ноября) 1727 года и 14 (25) июня 1728 года, а также различия в нумерации и составе 11 статей между Буринским проектом и итоговой ратификационной грамотой.
Обширный контекст миссии раскрывают статейные списки, донесения и переписка С. Л. Рагузинского-Владиславича с Коллегией иностранных дел (канцлером Г. И. Головкиным), сибирским губернатором М. В. Долгоруковым и нерчинским комиссаром О. Ипатьевым (в том числе письмо от 27 июня 1727 года с требованием соблюдать спокойствие на границе, опубликованное в академической серии «Русско-китайские отношения в XVIII веке»). Ценным дополнением служат цинские делопроизводственные материалы — прежде всего отчёты и «Записки» маньчжурского дипломата Тулишэня, а также ретроспективные дипломатические акты: Кяхтинская конвенция 1768 года, Кяхтинский международный протокол 1792 года и статья 2 Пекинского договора 1860 года, прямо ссылавшаяся на западный маяк Шабин-Дабага, поставленный в 1728 году после Кяхтинского трактата.
Исторические итоги и долгосрочное значение
Кяхтинский договор стал одним из самых устойчивых дипломатических достижений России XVIII столетия, определив политические, территориальные и торговые отношения двух крупнейших евразийских империй более чем на 130 лет — вплоть до Айгунского (1858) и Пекинского (1860) договоров. Установленная в 1727–1728 годах государственная граница протяжённостью свыше трёх тысяч километров от Алтая до Аргуни оказалась настолько продуманной, что в основном сохранилась в качестве современного российско-монгольского и частично российско-китайского рубежа.
В экономической сфере центр тяжести постепенно переместился от эпизодических пекинских караванов к стремительно развивавшейся меновой торговле в Кяхте и соседнем китайском торговом посаде Маймачен, породившей знаменитый Великий чайный путь, особый контактный «кяхтинский язык» и обеспечившей российский рынок чаем, шёлком и фарфором при существенных таможенных поступлениях (после введения пошлин в 1754 году). При этом вплоть до середины XIX века Россия располагала уникальными по сравнению с западноевропейскими морскими державами (ограниченными системой Кантона) условиями прямого сухопутного доступа и дипломатической переписки с Пекином. В культурно-научном плане легализация Русской духовной миссии в Пекине положила начало профессиональному отечественному китаеведению и маньчжуроведению, выпустившему первых переводчиков и исследователей Восточной Азии (И. К. Россохина, А. Л. Леонтьева и впоследствии Иакинфа Бичурина).
Отношения на кяхтинском рубеже не были безоблачными: после разгрома Джунгарского ханства империей Цин в 1750-е годы и бегства джунгарского князя Амурсаны через границу Пекин неоднократно прибегал к приостановке кяхтинской торговли как рычагу давления (в 1762–1768, 1778–1780 и 1785–1792 годах), что потребовало подписания уточняющей Кяхтинской конвенции 1768 года (ужесточившей наказания за приграничный разбой в статье 10) и Международного протокола 1792 года.
Дискуссии и оценки в историографии
Дореволюционная российская и советская историография высоко оценивала дипломатическое искусство С. Л. Рагузинского-Владиславича, сумевшего в сложных геополитических условиях послесмертных петровских перестановок при дворе добиться равноправного договора. В. С. Мясников в своих классических работах о русско-китайских отношениях XVII–XVIII веков подчёркивал, что в отличие от заключённого под военной угрозой Нерчинского договора 1689 года Кяхтинский трактат отразил возросшую мощь Российской империи, позволив отстоять принцип фактического владения в Забайкалье и утвердить беспрецедентную в цинской внешнеполитической практике схему паритетной переписки Сената и Лифаньюаня вместо традиционной китайской доктрины «дани и вассалитета».
В зарубежной историографии (М. Мэнколл, П. Пердью, Э. Уидмер, Дж. П. Марч) Кяхтинский договор рассматривается с позиций глобальной евразийской геополитики: исследователи акцентируют взаимосвязь русско-цинского сближения с одновременным военно-политическим наступлением династии Цин в Центральной Евразии против Джунгарского ханства, где нейтралитет России стал важнейшей стратегической победой двора Юнчжэна. Кроме того, современная историческая наука (работы В. Г. Дацышена и исследователей кяхтинского пограничья) уделяет особое внимание лингвистическим расхождениям русского, маньчжурского и латинского экземпляров, различию в восприятии статуса миссии и «государственного центра» (Dulimbai gurun) двумя империями, а также роли договора в формировании трансконтинентальной чайной торговли.
