Происхождение, среда и становление
Иван Михайлович Сеченов родился 1 (13) августа 1829 года в родовом поместье Тёплый Стан Курмышского уезда Симбирской губернии и стал младшим, восьмым ребёнком в социально неоднородной семье. Его отец Михаил Алексеевич, отставной секунд-майор екатерининского Преображенского полка, принадлежал к провинциальному поместному дворянству, а мать Анисья Егоровна происходила из крепостных крестьянок, получивших вольную перед венчанием. Такое происхождение соединило в характере будущего учёного европейскую языковую культуру домашнего воспитания (французский и немецкий языки ему преподавала выпускница Смольного института гувернантка В. К. Штром) с глубоким внутренним демократизмом и равнодушием к сословной иерархии. Рано осиротев, четырнадцатилетний подросток в 1843 году был определён в Главное инженерное училище в петербургском Михайловском замке, где математику читал академик М. В. Остроградский. Строгая физико-математическая и чертёжно-конструкторская выучка военного инженера сыграла в его судьбе непредвиденную роль: охладев к фортификации и выйдя в январе 1850 года в отставку из киевского сапёрного батальона, Сеченов перенёс навыки точного приборостроения и количественного эксперимента в науку о живом организме.
Поступив осенью 1850 года вольнослушателем, а затем студентом на медицинский факультет Императорского Московского университета, Сеченов пережил острое интеллектуальное разочарование в современной ему клинической медицине. Господствовавшие тогда описательные руководства перечисляли симптомы и эмпирические рецепты, но не объясняли физико-химического механизма развития болезни из её причин. Спасением от схоластической рутины стали лекции профессора И. Т. Глебова по сравнительной анатомии и физиологии, а также насыщенная идейная жизнь Москвы первой половины 1850-х годов: будущий физиолог посещал кружок поэта и критика Аполлона Григорьева, слушал историка Т. Н. Грановского и П. Н. Кудрявцева, штудировал труды немецкого психолога Ф. Э. Бенеке, пытаясь понять, каким образом телесные процессы порождают явления мысли. Окончив курс в 1856 году и получив после кончины матери денежную компенсацию в шесть тысяч рублей за отказ от доли в имении, он отправился за собственный счёт в четырёхлетнюю научную командировку по ведущим университетским центрам Германии и Австрии.
Европейская стажировка 1856–1860 годов ввела молодого русского лекаря в эпицентр физико-химической революции в биологии, возглавляемой школой Иоганнеса Мюллера. В Берлине он осваивал электрофизиологию нервно-мышечного препарата у Эмиля Дюбуа-Реймона и медицинскую химию у Феликса Гоппе-Зейлера, в Лейпциге у Отто Функе опубликовал первую научную статью с экспериментальной поправкой к опытам знаменитого Клода Бернара, а в Вене стал любимым учеником и другом Карла Людвига, которого сам впоследствии называл истинным родоначальником русской физиологии второй половины XIX века. Завершающий год в Гейдельберге у Германа Гельмгольца и Роберта Бунзена протекал в тесном дружеском кругу молодых русских стажёров — С. П. Боткина, Д. И. Менделеева и А. П. Бородина: именно это поколение по возвращении в Россию на рубеже Великих реформ осуществило радикальную модернизацию отечественного естествознания и медицины.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Научная карьера Сеченова на родине началась весной 1860 года защитой в Императорской медико-хирургической академии (ИМХА) в Санкт-Петербурге докторской диссертации «Материалы для будущей физиологии алкогольного опьянения» и назначением на кафедру физиологии. Организовав по образцу венской мастерской Людвига одну из первых в России исследовательских физиологических лабораторий, он впервые ввёл лекционные вивисекционные демонстрации и электрофизиологический практикум, а его курс «О животном электричестве» был удостоен в 1862 году Демидовской премии Петербургской академии наук. Звёздный час учёного наступил во время заграничного отпуска 1862–1863 годов в парижской лаборатории Клода Бернара в Коллеж де Франс. Нанося кристаллы поваренной соли на поперечный разрез зрительных бугров головного мозга лягушки и измеряя время отдёргивания лапки из слабого раствора кислоты, Сеченов обнаружил резкое угнетение спинномозговых рефлексов. Открытие «сеченовского (центрального) торможения» стало фундаментальным событием мировой нейрофизиологии: оно доказало, что нервная система управляет поведением не только через возбуждение, но и через активную задержку движений высшими мозговыми центрами.
Из этого лабораторного факта вырос опубликованный в конце 1863 года трактат «Рефлексы головного мозга», перевернувший представления о границе между физиологией и наукой о душе. До Сеченова рефлекторный принцип Декарта распространялся лишь на низшие непроизвольные акты, тогда как сознание и воля считались суверенной областью нематериального духа, доступной только самонаблюдению. Русский учёный выдвинул смелую гипотезу о том, что «все акты сознательной и бессознательной жизни по способу происхождения суть рефлексы»: мысль представляет собой рефлекс с заторможенным последним звеном — мышечным движением, а аффект и страсть — рефлекс с усиленным двигательным концом. Позднее в программных статьях «Кому и как разрабатывать психологию?» (1873) и «Элементы мысли» (1878, 1903) он обосновал генетический и объективный метод изучения психики в её развитии от элементарных детских ощущений до абстрактного мышления, заложив краеугольный камень отечественной нейронауки и психофизиологии.
Параллельно с нейрофизиологией на протяжении сорока лет развивалась вторая магистральная линия открытий Сеченова — физико-химия дыхания и газов крови. Ещё в Вене он сконструировал оригинальный ртутный насос-абсорбциометр, использующий принцип возобновляемой торричеллиевой пустоты, что позволило впервые точно разделить растворённый и химически связанный кислород и углекислый газ в крови. Систематические опыты петербургского периода увенчались выводом в 1889 году универсального эмпирического уравнения («закона Сеченова»), описывающего снижение растворимости газов в водных растворах электролитов пропорционально их концентрации, а также расчётом парциального давления кислорода в лёгочных альвеолах при разреженной атмосфере (после трагической гибели французских аэронавтов на шаре «Зенит» в 1875 году). На закате жизни в Москве учёный открыл ещё одну область — физиологию труда: построив двуручный эргограф (1903), он установил, что утомлённая рука восстанавливает работоспособность быстрее не при полном покое, а при работе другой руки («феномен активного отдыха»), и физиологически обосновал предельно допустимую восьмичасовую продолжительность рабочего дня.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Интеллектуальное новаторство Сеченова неизбежно сталкивало его с идеологическим контролем империи и корпоративным консерватизмом казённой науки. Первоначально предназначавшийся для некрасовского «Современника» психофизиологический очерк с откровенным заглавием «Попытка ввести физиологические основы в психические процессы» был запрещён цензурой к печати в литературно-общественном журнале и увидел свет в специальном «Медицинском вестнике» лишь после замены названия на более нейтральное — «Рефлексы головного мозга». Когда же в 1866 году, в обстановке правительственной реакции после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, книга вышла доступным отдельным изданием, Петербургский цензурный комитет наложил арест на весь трёхтысячный тираж и потребовал предать автора окружному суду по статье 1001 Уложения о наказаниях за «крайний материализм» и «ниспровержение христианских догматов о бессмертии души и свободе воли». Учёный с достоинством отказался от закулисных ходатайств, заявив, что будет доказывать свою правоту на суде живыми опытами над лягушкой; лишь опасение министра юстиции С. Н. Урусова и министра внутренних дел П. А. Валуева превратить судебный зал в шумную общественную трибуну для радикального студенчества заставило власти через год прекратить преследование.
Не менее острой стала публичная полемика 1872–1874 годов на страницах либерального «Вестника Европы» с известным историком права и философом К. Д. Кавелиным. Отвечая на кавелинскую «Задачу психологии», где утверждалась полная автономия самопознающего духа от материального субстрата мозга, Сеченов выступил против умозрительной метафизики, доказывая, что интроспекция принимает следствия за причины и что научную психологию способны построить только физиологи с помощью объективного наблюдения генезиса психических реакций. Этот спор расколол образованное русское общество и надолго закрепил за Сеченовым репутацию главы естественно-научного материализма, хотя сам учёный чуждался подпольной партийной политики и последовательно отстаивал академическую свободу исследования.
Такая же бескомпромиссная нравственная щепетильность определяла все его институциональные решения. Будучи горячим сторонником женского равноправия в науке, Сеченов открыл двери своей лаборатории в ИМХА первым русским женщинам-медикам — Н. П. Сусловой и М. А. Боковой (ставшей его верной спутницей жизни и послужившей вместе с ним и П. И. Боковым жизненным прообразом героев романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?»), а когда устав закрыл женщинам доступ в академию, деятельно участвовал в создании Бестужевских курсов. В 1870 году, возмущённый тем, что консервативное большинство конференции ИМХА забаллотировало предложенного им блестящего 25-летнего зоолога И. И. Мечникова, Сеченов демонстративно подал в отставку и переехал в Одессу, в Новороссийский университет. Спустя восемнадцать лет повторилась схожая драма: после того как правительственные круги (граф Д. А. Толстой и президент Академии великий князь Константин Константинович) в третий раз заблокировали избрание прославленного европейски физиолога действительным членом Петербургской академии наук, шестидесятилетний ординарный профессор в 1888 году покинул столичный университет и вернулся в родной Московский университет на младшую нештатную должность приват-доцента, пока в 1891 году не возглавил кафедру. Даже в 1904 году, за год до смерти, власти распорядились отстранить 74-летнего почётного академика от бесплатного преподавания анатомии московским рабочим на Пречистенских курсах как «неблагонадёжного» лектора.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Созданная Сеченовым научная школа предопределила мировое лидерство российской нейрофизиологии на рубеже XIX и XX столетий. Из его петербургской, одесской и московской лабораторий вышла целая плеяда крупных исследователей: Н. Е. Введенский (разработавший учение о парабиозе и лабильности нервных центров и передавший эстафету создателю концепции доминанты А. А. Ухтомскому), патофизиолог В. В. Пашутин, фармаколог Н. П. Кравков, электрофизиолог А. Ф. Самойлов, биоэнергетик М. Н. Шатерников, И. Р. Тарханов и Б. Ф. Вериго. Не числившийся формальным студентом Сеченова И. П. Павлов неоднократно подчёркивал, что именно прочитанные в юности в Рязани «Рефлексы головного мозга» дали главный толчок всей его научной судьбе и привели к экспериментальному открытию условных рефлексов; параллельно идеи объективной психологии питали психоневрологическую школу В. М. Бехтерева. Имя учёного увековечено в названии Первого Московского государственного медицинского университета (Сеченовского университета), Института эволюционной физиологии и биохимии РАН в Санкт-Петербурге и основанного Павловым в 1917 году «Физиологического журнала».
В отечественной историографии образ Сеченова претерпел сложную идеологическую трансформацию. В дореволюционных очерках учеников (Н. Е. Введенского, М. Н. Шатерникова, И. Р. Тарханова) и в опубликованных посмертно «Автобиографических записках» (1907) он представал прежде всего скромным рыцарем лабораторного опыта и моральным камертоном русской профессуры. В сталинский период, особенно на волне идеологических кампаний конца 1940-х годов и Объединённой сессии АН и АМН СССР 1950 года («Павловской сессии»), биографии П. Т. Белова и Х. С. Коштоянца выстроили жёсткий канон «воинствующего материалиста и соратника революционных демократов», искусственно противопоставляя русскую рефлекторную школу западной физиологии, в лоне которой сам Сеченов сформировался и с лидерами которой сохранял пожизненную дружбу.
Качественный перелом в изучении наследия учёного наступил во второй половине XX — начале XXI века благодаря фундаментальным историко-психологическим и историко-научным трудам М. Г. Ярошевского, П. К. Анохина, Н. А. Григорьян и зарубежных историков нейронаук. Современная историография показала, что Сеченов отнюдь не сводил сознание к вульгарно-механическому выделению материи, а одним из первых в мировой науке нащупал кибернетический принцип саморегуляции и обратной афферентации («чувствования как регулятора движения»), предвосхитив теорию функциональных систем Анохина и физиологию активности Н. А. Бернштейна. Столь же высоко оценивается сегодня междисциплинарный масштаб его трудов по газообмену крови при перепадах барометрического давления, ставших теоретическим фундаментом высотной, водолазной и космической медицины XX века.
