Происхождение, среда и становление
Борис Александрович Рыбаков родился 21 мая (3 июня) 1908 года в Москве в среде интеллектуальной старообрядческой элиты. Его отец Александр Степанович Рыбаков окончил историко-филологический факультет Московского университета, исследовал историю раскола и возглавлял основанный на средства С. П. Рябушинского Старообрядческий богословский учительский институт; мать Клавдия Андреевна Блохина окончила Высшие женские курсы В. И. Герье и работала педагогом. После расставания родителей в 1918–1923 годах мальчик воспитывался в детском доме «Трудовая семья», где преподавала его мать. По оценке ученика А. В. Чернецова, допетровская Старая Русь была «фамильярно знакома» Рыбакову с детства.
Окончив школу и поработав распространителем газеты, в 1926 году он поступил на историко-этнологический факультет МГУ, где учился у Ю. В. Готье, С. В. Бахрушина, М. К. Любавского, В. А. Городцова, А. С. Орлова и А. В. Арциховского, которого всегда считал главным наставником. С 1927 года Рыбаков копал вятичские курганы, Тимоновку, Рюриково городище и Новгород, а с 1931 по 1948 год трудился в Государственном историческом музее, защитив кандидатскую диссертацию о радимичах (1939; книга вышла в 1932 году на белорусском языке) и докторскую о древнерусском ремесле в эвакуации в Ашхабаде (1942).
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Вершиной научного творчества Рыбакова стала монография «Ремесло Древней Руси» (1948, Сталинская премия I степени). На основании богатых музейных фондов — включая 483 вятичских височных кольца с 116 403 сравнениями ареалов сбыта — и летописных свидетельств он впервые систематизировал десятки отраслей ремесленного производства VI–XV веков от Тмутаракани до Белоозера. Труд опроверг прежний тезис об экономической отсталости домонгольской Руси, доказал высокий уровень местного городского ремесла и показал глубину урона от нашествия Батыя.
С 1940-х по 1960-е годы учёный руководил раскопками в Вщиже, Чернигове, Любече, Тмутаракани, Витичеве, Переяславле и Путивле. Он ввёл послойную разборку южнорусских городищ, реконструировал пограничные крепости Владимира Святославича по рекам Днепру и Стугне и обосновал, что многие заглублённые в лёсс котлованы были не полуземлянками, а подклетами наземных многоэтажных хором и замка-усадьбы (хотя специалисты отмечали многолетние задержки сдачи его полевых отчётов, упрощённую разметку раскопов и анахронизмы любечской реконструкции). Как декан истфака и проректор МГУ (1950–1954), директор Института археологии АН СССР (1956–1987) и Института истории СССР (1968–1969), академик АН СССР (1958) Рыбаков резко расширил полевые исследования и инициировал серийные издания «Свод археологических источников», «Археология СССР» и новые тома летописных сводов.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Крупный администратор советской науки, Рыбаков активно включился в идеологические кампании позднего сталинизма. Если в 1948 году вслед за В. В. Мавродиным он выделял нейтральный «хазарский период» в истории ремесла, то в 1949–1952 годах на волне борьбы с «космополитизмом» объявил Хазарский каганат в качестве «мелкого паразитического ханства», отрицал дань восточных славян хазарам и пытался связать знаки кирпичей Саркела с письменностью Русского каганата. Заметка в газете «Правда» (1951) и публичные атаки против хазароведа М. И. Артамонова, в организации которых участвовал Рыбаков, привели к роспуску Волго-Донской экспедиции и застою в хазароведении, а его крымский доклад 1952 года едва не стоил сохранности Бахчисарайскому дворцу.
Второй осью острых споров стал воинствующий антинорманизм и «киевоцентризм» академика. Заявляя в 1953 году, что норманская теория осталась «где-то на грани между консервативной ученостью и политическим памфлетом», Рыбаков последовательно удревнял славянскую историю: в книгах «Первые века русской истории» (1964), «Геродотова Скифия» (1979) и монографии 1982 года о Киевской Руси он возводил славян к трипольской и черняховской культурам и скифам-пахарям, датировал основание Киева концом V века, отождествлял антов с «русами», а в старости поддержал псевдонаучные версии о приполярной прародине «арийцев» и советовал изучать санскрит в связке с историей Поднепровья. В то же время его ретроспективный метод (поиски памяти об охоте на мамонтов в былинах о Змее Горыныче на Калиновом мосту в книге «Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи» 1963 года и перенесение этнографии вышивок XIX века в палеолит и неолит в трудах «Язычество древних славян» 1981 года и «Язычество Древней Руси» 1987 года) встретил жёсткую критику фольклориста В. Я. Проппа и последующих исследователей.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Оценки наследия Б. А. Рыбакова в исторической науке резко разделены. Его ранние и срединные труды по древнерусскому ремеслу, метрологии, сфрагистике и комплексному картографированию археологических памятников, а также созданная им крупная академическая школа (С. А. Плетнёва, В. П. Даркевич, Л. А. Беляев, Т. И. Макарова, Н. С. Борисов, О. М. Рапов) остаются прочным достоянием отечественной медиевистики и археологии.
Вместе с тем со второй половины 1980-х годов ведущие археологи, историки и лингвисты (Л. С. Клейн, В. Л. Янин, В. Я. Петрухин, В. А. Шнирельман) доказали несостоятельность его поздних построений: отсутствие в Киеве славянских культурных слоёв древнее IX века, фонетическую невозможность сближения этнонима «Русь» с гидронимом «Ръсь» («Рось»), смешение этносов в черняховской культуре и методический произвол при реконструкции язычества. Хотя сам Рыбаков считал «Велесову книгу» фальшивкой, его авторитетные издания о многотысячелетней древности славян и «арийских» корнях оказали заметное, противоречивое влияние на параисторическую публицистику рубежа XX–XXI веков.
