Происхождение, среда и становление
Судьба и визуальный язык Марка Захаровича Шагала (при рождении — Мовши Хацкелевича Шагала) сложились на переломе двух эпох и культур: замкнутого восточноевропейского местечка в черте оседлости и модернистских столиц начала XX века. Старший среди детей в хасидской семье приказчика селёдочной лавки и мелкой торговки из Лиозно, он провёл детство и юность преимущественно в Витебске, где больше половины населения составляли евреи. Как отмечал художник в автобиографии «Моя жизнь», хасидская религиозность, обряды, идиомы идиша и народные вывески Покровской улицы навсегда остались фундаментом его воображения. После традиционного религиозного обучения и Витебского четырёхклассного училища Шагал в 1906 году поступил в местную художественную школу Юделя Пэна, где тогда же учились Эль Лисицкий и Осип Цадкин, но академический реализм наставника вскоре показался ему тесным.
В 1906–1907 годах, преодолев барьеры паспортного режима в столице, Шагал переехал в Санкт-Петербург. В Рисовальной школе Общества поощрения художеств под руководством Николая Рериха его без экзаменов приняли сразу на третий курс, а в 1909–1911 годах он занимался в частной школе Е. Н. Званцевой у Льва Бакста. Бакст, сам ставший выдающимся еврейским мастером в столичной культуре и декоратором «Русских сезонов», открыл ему смелую колористику новейшей французской живописи и вкус к сценографии. В 1909 году в Витебске произошла и главная личная встреча его жизни: знакомство с Бертой (Беллой) Розенфельд, которая стала его женой и неизменной музой.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Весной 1911 года на стипендию петербургского адвоката и мецената Максима Винавера Шагал уехал в Париж, где поселился в интернациональной мастерской «Улей» (La Ruche) и учился в «Académie de la Palette». В тесной дружбе с поэтами Блезом Сандраром и Гийомом Аполлинером, а также Робером и Соней Делоне он впитал приёмы кубизма и фовизма, но не подчинился рационализму школ. В таких картинах, как «Я и деревня», «Автопортрет с семью пальцами», «Париж из окна» и «Посвящение Христу (Голгофа)», геометрическое дробление и чистый цвет служили поэтической метафоре сна и памяти; именно Аполлинер назвал его полотна «сверхъестественными» (surnaturel), а позднее Андре Бретон увидел в нём предтечу сюрреализма. В 1913–1914 годах персональные выставки в Париже и в берлинской галерее «Штурм» Герварта Вальдена принесли ему европейскую известность.
После 1917 года Шагал проявил себя как крупный организатор искусства. Отказавшись от должности в Наркомпросе, предложенной Анатолием Луначарским, он в 1918 году стал уполномоченным комиссаром по делам искусств Витебской губернии, открыл в январе 1919 года Витебское народное художественное училище и основал городской музей современного искусства. Переехав в 1920 году в Москву, он создал панно, декорации и костюмы для Государственного еврейского камерного театра Алексея Грановского («Вечер Шолом-Алейхема», 1921). Вернувшись на Запад в 1922–1923 годах, Шагал по заказу маршана Амбруаза Воллара исполнил монументальные серии офортов к «Мёртвым душам» Гоголя, «Басням» Лафонтена и Ветхому Завету (ради чего в 1931 году посетил Палестину). В 1960–1970-е годы он стал ведущим мастером монументального синтеза: расписал плафон парижской Гранд-Опера по заказу министра культуры Андре Мальро (1964), создал два панно для Метрополитен-оперы в Нью-Йорке (1966), витражи для ООН, иерусалимских учреждений и храмов Европы.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Политические потрясения XX века трижды ломали выстроенную судьбу мастера. Летом 1914 года, сразу после триумфа в Берлине, Шагал отправился в Витебск, чтобы обвенчаться с Беллой и вернуться в Париж, но Первая мировая война закрыла границу на восемь лет, а оставленные в Германии картины в итоге пропали, вынудив его позднее восстанавливать ранние замыслы по памяти. В революционном Витебске попытка Шагала собрать в одном училище разные течения привела к острому институциональному конфликту: привлечённый к преподаванию Казимир Малевич и группа УНОВИС утвердили в школе диктат беспредметного супрематизма, отвергая фигуративную поэтику Шагала как «буржуазный индивидуализм». Оказавшись в меньшинстве, основатель училища в мае 1920 года подал в отставку и уехал в Москву.
Тяжёлый быт Гражданской войны и преподавание в малаховской трудовой колонии «III Интернационал» для еврейских сирот, пострадавших от погромов, подтолкнули Шагала к выезду из РСФСР в 1922 году (гражданство Франции он получил лишь в 1937 году). В 1930-е годы нацистская кампания против модернизма ударила по его работам в Германии, а ответом художника на преследования евреев стало полотно «Белое распятие» (1938). Летом 1941 года приглашение нью-йоркского Музея современного искусства спасло его из контролируемой нацистами Франции, но в сентябре 1944 года в США от сепсиса скоропостижно умерла Белла Шагал — утрата, надолго прервавшая его работу и ставшая сквозной темой поздних полотен.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Не примыкая окончательно ни к одному художественному направлению, Шагал определил целую линию искусства XX века — от сновидческой метафоры сюрреализма до поэтики цвета, о которой Пабло Пикассо в 1950-е годы сказал, что после смерти Анри Матисса лишь Шагал по-настоящему понимает, что такое цвет. Его способность переплавить еврейскую и русскую народную традицию в монументальную пластику — от офортов и сценографии до католических, протестантских и синагогальных витражей — принесла ему прижизненное мировое признание, увенчанное премией Эразма (1960), Большим крестом Почётного легиона (1977) и беспрецедентной выставкой в Лувре при жизни автора (1977–1978).
В историографии наследие мастера прошло путь от длительного советского замалчивания после эмиграции 1922 года до визита 85-летнего художника в Москву и Ленинград в 1973 году и выставки в Третьяковской галерее, ставшей возвращением мастера на родину. Современные исследователи (Франц Мейер, Сюзан Тумаркин Гудман, Джеки Ульшлагер, Д. В. Сарабьянов, А. А. Каменский) отмечают удивительную цельность шагаловского метода: какие бы мировые заказы он ни выполнял в Европе, США или Израиле, его искусство до конца сохраняло оптику витебского детства и память о родной среде.
