Происхождение, среда и становление
Экспериментальное мастерство Уолтера Хаузера Браттейна сформировалось на пересечении пионерской культуры американского Северо-Запада и стремительного становления квантовой физики в университетах США 1920-х годов. Он появился на свет 10 февраля 1902 года в китайском портовом городе Амой (ныне Сямынь), где его отец Росс Браттейн преподавал в частном институте для китайских юношей, а мать Оттиль Хаузер была одарённым математиком. Уже в 1903 году семья вернулась в штат Вашингтон и с 1911 года обосновалась на засушливом скотоводческом ранчо близ Тонаскета у канадской границы. Многолетняя работа подростка в седле и с фермерским инвентарём выработала у него ту редкую тактильную интуицию и привычку собирать сложные приборы собственными руками из подручных материалов, которые впоследствии отличали его в элитных корпоративных лабораториях Восточного побережья.
В Уитменском колледже города Уолла-Уолла Браттейн попал в класс легендарного педагога физики Бенджамина Брауна. Четверо его однокурсников — сам Браттейн, Уокер Бликни, Владимир Рожанский и Джон Уоркмен — впоследствии вошли в историю американской науки под прозвищем «четырёх всадников физики». Получив степень бакалавра по физике и математике (1924) и магистра в Орегонском университете (1926), Браттейн поступил в докторантуру Университета Миннесоты к Джону Торренсу Тейту. Время и место оказались исключительными: именно в 1927–1928 годах в Миннесоте молодой теоретик Джон Хасбрук Ван Флек читал один из первых на американском континенте систематических курсов только что созданной европейцами новой квантовой механики. Защитив в 1929 году диссертацию по рассеянию электронов в парах ртути и проработав год над пьезоэлектрическими стандартами частоты в Национальном бюро стандартов, Браттейн пришёл в промышленную науку редким специалистом — прирождённым экспериментатором, свободно понимавшим квантово-механический язык зонной теории твёрдого тела.
В августе 1929 года, за два месяца до биржевого краха Великой депрессии, он поступил в исследовательский центр Bell Telephone Laboratories в Нью-Йорке в группу Джозефа Беккера. Здесь на протяжении десятилетия изучал термоэлектронную эмиссию вольфрама (экспериментально подтвердив квантовую статистику электронов Арнольда Зоммерфельда) и загадочные выпрямляющие свойства закиси меди и кремния. Перед телефонной монополией AT&T стояла стратегическая проблема: трансконтинентальная связь опиралась на громоздкие, горячие и быстро перегоравшие электровакуумные триоды и механические реле. Директор исследований Мервин Келли был убеждён, что будущее коммутации принадлежит кристаллическим полупроводникам, но первые довоенные попытки Браттейна и молодого теоретика Уильяма Шокли сконструировать меднозакисный усилитель неизменно оканчивались неудачей из-за непредсказуемости поверхности кристаллов.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Прерванные Второй мировой войной исследования (в 1941–1944 годах Браттейн в Колумбийском университете успешно создавал чувствительные феррозондовые магнитометры для обнаружения погружённых немецких подводных лодок с самолётов) возобновились на принципиально новом уровне летом 1945 года. Вице-президент Bell Labs Мервин Келли учредил в пригородном кампусе Мюррей-Хилл (штат Нью-Джерси) междисциплинарный отдел физики твёрдого тела под соруководством Уильяма Шокли и химика Стэнли Моргана — прообраз современных центров кремниевой индустрии, где бок о бок трудились квантовые теоретики, физики-экспериментаторы, металлурги и специалисты по сверхчистой очистке германия и кремния, чья культура выросла из военной программы радарных детекторов. Осенью 1945 года в группу пришёл давний друг семьи Браттейнов, блестящий квантовый теоретик Джон Бардин.
Исходная задача группы казалась прозрачной: расчёты Шокли предсказывали, что внешнее поперечное электрическое поле вблизи тонкой пластинки кремния должно модулировать число свободных носителей заряда и усиливать ток («эффект поля»). Однако все собранные Браттейном образцы упорно давали эффект в тысячи раз слабее расчётного или не работали вовсе. В марте 1946 года Бардин выдвинул ключевую теоретическую гипотезу: электроны захватываются локализованными «поверхностными состояниями» на самой границе полупроводника, создавая экранирующий потенциальный барьер, который не пропускает внешнее поле вглубь кристалла. На протяжении полутора лет Бардин и Браттейн работали как единый интеллектуальный организм: теоретик предлагал модели приповерхностного объёмного заряда, а экспериментатор ставил тончайшие низкотемпературные и оптические опыты, открыв фотоэффект на свободной поверхности полупроводника и нащупав способ нейтрализовать барьер каплей электролита.
Кульминация наступила в ходе знаменитого «чудесного месяца» с 17 ноября по 23 декабря 1947 года. Перейдя от кремния к пластинке высокочистого поликристаллического германия n-типа и заменив медленно реагировавший жидкий электролит тонкой оксидной плёнкой с напылённым золотым пятном, исследователи обнаружили неожиданное явление инжекции неосновных носителей — положительно заряженных «дырок» — в приповерхностный слой германия. 15–16 декабря Браттейн нашёл гениально простое конструктивное решение, позволившее разместить два электрических контакта («эмиттер» и «коллектор») на расстоянии меньше толщины человеческого волоса (около 50 микрометров): он натянул полоску золотой фольги на острую вершину маленького треугольного клина из полистирола, осторожно прорезал фольгу лезвием бритвы на самом ребре и прижал раздвоенное остриё пружиной от канцелярской скрепки к анодированной поверхности германия. При включении схемы прибор впервые дал одновременное усиление по напряжению и по мощности на звуковых частотах без малейшего разогрева катода и вакуумной колбы. 23 декабря 1947 года Браттейн и Бардин официально продемонстрировали руководству Bell Labs усиление живой человеческой речи через свой кристаллический триод, получивший в мае 1948 года название «транзистор» (от transfer resistor). Так родилось главное техническое изобретение XX столетия, положившее начало цифровой цивилизации.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Сразу за лабораторным триумфом декабря 1947 года внутри Bell Labs развернулась острая человеческая и приоритетная драма, разрушившая знаменитое трио. Руководитель группы Уильям Шокли болезненно воспринял тот факт, что прорыв произошёл на ином физическом принципе — инжекции неосновных носителей, а не его исходном эффекте поля, — а патентные поверенные компании выяснили, что саму схему полевого транзистора ещё в 1925–1930 годах запатентовал физик Юлиус Эдгар Лилиенфельд. В результате историческая заявка на патент точечно-контактного транзистора (патент США № 2524035) была оформлена исключительно на имена Джона Бардина и Уолтера Браттейна. Уязвлённый Шокли в январе 1948 года в одиночку за несколько недель лихорадочной работы в чикагском отеле разработал фундаментальную теорию объёмного биполярного плоскостного транзистора на p-n-переходе — конструкции более технологичной и долговечной, чем хрупкий точечный узел, — но одновременно попытался оттеснить своих подчинённых на второй план. При подготовке открытой пресс-конференции 30 июня 1948 года он настоял на постановочных фотографиях, где сам сидел за рабочим микроскопом Браттейна, а затем фактически отстранил Бардина и Браттейна от участия в развитии плоскостных транзисторов.
В этой конфликтной ситуации прямодушный и лишённый карьеристского тщеславия Браттейн проявил твёрдость достоинства. Когда в 1951 году Бардин счёл атмосферу невыносимой и ушёл профессором в Иллинойсский университет (где вскоре создал теорию сверхпроводимости БКШ и стал единственным в истории дважды лауреатом Нобелевской премии по физике), Браттейн наотрез отказался далее подчиняться Шокли и добился от руководства Bell Labs перевода в независимое исследовательское подразделение. Не гонясь за предпринимательской славой (сам Шокли в 1953–1956 годах уехал в Калифорнию основывать компанию у истоков Кремниевой долины), Браттейн вернулся к своей главной научной страсти — фундаментальной физике поверхности полупроводников. В сотрудничестве с Чарльзом Гарреттом и Филипом Бодди он создал в 1950-е годы классическую теорию Браттейна — Гарретта для межфазной границы германий — электролит, строго объяснившую природу тех самых поверхностных ловушек, которые некогда привели к открытию транзистора.
Ещё одним судьбоносным институциональным решением эпохи стал отказ корпорации AT&T и Пентагона от засекречивания транзистора. Находясь под давлением антимонопольного расследования Министерства юстиции США (завершившегося соглашением 1956 года), руководство Bell Labs провело в 1951–1952 годах открытые международные симпозиумы и предоставило лицензии на производство транзисторов за умеренный взнос в 25 тысяч долларов десяткам американских и зарубежных фирм — от Texas Instruments до будущей японской Sony, а для производителей слуховых аппаратов (в память о деле жизни Александра Белла!) сделало лицензию полностью бесплатной, причём Браттейн лично консультировал инженеров этой гуманитарной отрасли.
Наследие, влияние и оценки в историографии
В декабре 1956 года в Стокгольме король Швеции Густав VI Адольф вручил Уильяму Шокли, Джону Бардину и Уолтеру Браттейну Нобелевскую премию по физике «за исследования полупроводников и открытие транзисторного эффекта» — случай редкого временно́го воссоединения давно разошедшихся соавторов. Принимая награду, Браттейн со свойственной ему скромностью заметил, что главная удача его жизни заключалась в том, чтобы «оказаться в нужном месте, в нужное время и рядом с нужными людьми». Завершив в 1967 году тридцативосьмилетнюю службу в Bell Labs, он на склоне лет переключился на биофизику поверхности живых клеток и электрохимию свёртывания крови (интерес к которой пробудила сложная кардиохирургическая операция его сына), а также более десяти лет безвозмездно преподавал общую и экспериментальную физику студентам родного Уитменского колледжа в штате Вашингтон, учредив там стипендиальный фонд и скончавшись в Сиэтле 13 октября 1987 года.
В историографии науки и технологий XX века (фундаментальная монография Майкла Риордана и Лиллиан Ходдесон Crystal Fire: The Birth of the Information Age, 1997; исследования Эрнеста Брауна, Стюарта Макдональда и Джона Гертнера The Idea Factory, 2012) история открытия Браттейна и Бардина рассматривается как эталонный пример смены научной парадигмы индустриального века. В отличие от эмпирического перебора материалов времён Эдисона, рождение транзистора стало первым триумфом прикладной квантовой механики твёрдого тела, воплощённым в форме коллективного корпоративного исследования.
Историки техники подчёркивают тонкую диалектику дальнейшей эволюции электроники: хотя в серийном промышленном производстве 1950-х годов капризный точечно-контактный транзистор Браттейна и Бардина быстро уступил место плоскостному биполярному транзистору Шокли, а позднее — планарным кремниевым полевым МОП-транзисторам и интегральным схемам Роберта Нойса и Джека Килби, именно декабрьский эксперимент Браттейна 1947 года пробил психологический и физический барьер эпохи вакуумных ламп. Без его виртуозного понимания химии и электрофизики реальной поверхности кристалла (которая и сегодня остаётся центральным объектом наноэлектроники субмикронных затворов) наступление компьютерной, космической и сетевой революции современности было бы отложено на неопределённый срок.
