Происхождение, среда и становление
Карл Павлович Брюллов родился 12 (23) декабря 1799 года в Санкт-Петербурге в семье потомственных мастеров французского и немецкого происхождения (до 1822 года его предки носили фамилию Брюлло — Brulleau, и лишь в высочайшем указе о заграничной поездке двух братьев Карла и Александра фамилия получила русское окончание). Его отец, Павел Иванович Брюлло (1760–1833), академик орнаментальной скульптуры, резчик по дереву, гравёр и миниатюрист, стал первым и суровым учителем мальчика: слабый, золотушный ребёнок до семи лет почти не вставал с постели, но отец ежедневно требовал точных рисунков, не допуская сына к завтраку или обеду до выполнения задания, и привлекал к гравированию карт для кругосветного плавания Крузенштерна и копированию эрмитажных полотен Веласкеса.
Зачисленный в октябре 1809 года на казённое содержание в Императорскую Академию художеств, Брюллов занимался у А. И. Иванова, А. Е. Егорова и В. К. Шебуева. Блестящая пластическая одарённость рано сделала его негласным наставником сокурсников, которым он по ночам правил экзаменационные рисунки под чтение вслух. Уже ранние работы — «Гений искусства» (1817–1820) и этюд «Нарцисс» (1819, приобретённый А. И. Ивановым, несмотря на споры о классической правильности) — выделялись живой грацией. Окончив Академию в 1821 году с большой золотой медалью за картину «Явление Аврааму трёх ангелов у дуба Мамврийского», молодой художник столкнулся с бюрократическим произволом: президент Академии А. Н. Оленин обязал выпускников остаться ещё на три года и назначил Брюллову малоодарённого наставника А. И. Ермолаева. Отклонив казённую поездку, Брюллов обратился к недавно возникшему Обществу поощрения художников (ОПХ) во главе с П. А. Кикиным; написав по его программе «Эдипа и Антигону» и «Раскаяние Полиника», он в августе 1822 года вместе с братом-архитектором Александром выехал за границу на средства меценатов.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Прибыв в Рим в мае 1823 года и исполнив обязательную копию с рафаэлевской «Афинской школы», Брюллов обратился к свежему наблюдению современной итальянской жизни в масле и лёгких акварелях («итальянский жанр»: «Прерванное свидание», «Гулянье в Альбано», «Сон монашенки»). Картина «Итальянское утро» (1823) поразила петербургскую публику световой непосредственностью и принесла художнику бриллиантовый перстень от Николая I. Одновременно он выдвинулся в число наиболее востребованных портретистов европейской и русской аристократии, создав блестящую «Всадницу» (1832) и серию образов графини Ю. П. Самойловой — его многолетней музы и покровительницы.
Вершиной итальянского периода и переломным событием для всей русской живописи стало колоссальное полотно «Последний день Помпеи» (1830–1833), заказанное А. Н. Демидовым на волне археологического интереса после извержения Везувия в 1828 году. Тщательно изучив письменные свидетельства и проведя натурные зарисовки среди руин улицы Гробниц в Помпеях и Геркулануме, Брюллов сместил центр исторической картины: героем трагедии выступил не отдельный монарх или полководец классицизма, а целая человеческая масса перед лицом рока. Сочетание скульптурной, классически выверенной пластики с багровыми эффектами романтического освещения принесло картине триумф в Италии, первую премию на Парижском салоне 1834 года и восторженный приём в России, куда Демидов передал шедевр Николаю I.
Совершив в 1835 году путешествие по Греции и Малой Азии с графом В. П. Давыдовым (тяжело перенеся в Афинах жёлтую лихорадку), Брюллов по высочайшему требованию возвратился на родину через Одессу и Москву, где сблизился с А. С. Пушкиным и московским портретистом В. А. Тропининым, предпочитая дружеские беседы с бывшим крепостным мастером парадным обедам. В 1836–1849 годах в Петербурге он руководил историческим классом Академии и создал серию глубоких камерных портретов деятелей культуры — Н. В. Кукольника (1836), скульптора И. П. Витали (1836–1837), В. А. Жуковского (1837–1838), И. А. Крылова (1839), А. Н. Струговщикова (1840), брата А. П. Брюллова (1841), — эволюционируя от светского блеска к тревожному психологизму знаменитого «Автопортрета» (1848). В монументально-религиозной живописи мастер оставил «Распятие» для лютеранской церкви на Невском проспекте (вызвавшее у старого учителя А. Егорова восклицание: «Карл, ты кистью Бога хвалишь!»), запрестольный образ для Казанского собора и грандиозные картоны и росписи купольного плафона Исаакиевского собора (1843–1849, около 800 кв. м).
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Творческий путь «великого Карла» сопровождался постоянным напряжением между артистической независимостью и требованиями меценатов и двора. Уже в 1827 году парная к «Итальянскому утру» картина «Итальянский полдень (Итальянка, снимающая виноград)» вызвала раздражение Николая I и ОПХ за неидеализированную приземлённость натуры; не стерпев цензурного вмешательства, в 1829 году Брюллов окончательно порвал с Обществом поощрения художников и обеспечил себе самостоятельность частными заказами.
Вернувшись в Петербург профессором, художник оказался перед новой официальной задачей: для звания старшего профессора требовалась большая картина из отечественной истории. Несмотря на командировку во Псков вместе с художником-археологом Ф. Г. Солнцевым и обилие исторических зарисовок, масштабное полотно «Осада Пскова польским королём Стефаном Баторием в 1581 году» (1839–1843) так и осталось неоконченным — официальная патетика вступала в противоречие с живым темпераментом мастера. В то же время его участие в общественно-культурных кругах приносило зримые плоды: в 1837–1838 годах Брюллов охотно согласился написать портрет В. А. Жуковского, который при содействии графа М. Ю. Виельгорского был разыгран в придворной лотерее и принёс 2500 рублей для выкупа из крепостной неволи Тараса Шевченко, ставшего одним из ближайших учеников живописца.
Тяжёлым ударом для Брюллова стала личная катастрофа 1839 года: его брак с 18-летней Эмилией Тимм, дочерью рижского бургомистра, распался спустя месяц из-за вскрывшихся семейных обстоятельств невесты. Затянувшийся до 1841 года бракоразводный процесс настроил против художника петербургское светское общество, превратив его в изгоя (единственной опорой осталась приехавшая из Италии Ю. П. Самойлова). Когда же с 1848 года многочасовая работа на лесах сырого недостроенного Исаакиевского собора дала тяжёлые осложнения на сердце и обострила ревматизм, Брюллов в феврале 1849 года добился освобождения от росписи (работы по его картонам завершил П. В. Басин) и 27 апреля навсегда уехал лечиться на Мадейру. После короткого визита в Испанию ради изучения Веласкеса и Гойи (1850) он осел в Италии в семье соратника Джузеппе Гарибальди А. Титтони, где создал свой последний шедевр — портрет археолога Микеланджело Ланчи (1851), а 11 (23) июня 1852 года скончался от приступа удушья в Манциане под Римом.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Похороненный на Римском некатолическом кладбище Тестаччо по лютеранскому обряду, Брюллов ещё при жизни стал фигурой почти мифологической и в 1862 году был запечатлён среди шестнадцати величайших деятелей литературы и искусства на новгородском памятнике М. О. Микешина «Тысячелетие России». Вокруг его мастерской сложилась многочисленная брюлловская школа (П. Н. Орлов, М. И. Железнов, Б. П. Виллевальде, А. А. Агин, Т. Г. Шевченко), хотя наиболее самобытный из учеников — Павел Федотов — двинулся от романтического пафоса к социальной сатире.
При этом историческая оценка мастера пережила резкую поляризацию. Если А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь и А. А. Фет видели в «Последнем дне Помпеи» триумф русского гения, то парижская критика 1834 года, уже ориентированная на Э. Делакруа, встретила картину прохладно. В середине XIX века, с победой критического реализма, эстетику Брюллова объявили внешним эффектом: так, И. С. Тургенев резко отзывался о его произведениях как о «трескучих картинах с эффектами, но без поэзии и без содержания…». Составители «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона» отмечали, что за восторгом последовала крайность отрицания, однако и она со временем уступила место взвешенному признанию.
В отечественном искусствоведении XX–XXI веков (Н. Г. Машковцев, монографические и музейные исследования Русского музея и Третьяковской галереи) Брюллов оценивается как противоречивая, но ключевая переходная фигура: оставаясь в рамках поздней академической системы в исторических композициях, он через драматическую импульсивность колорита и особенно через портретную психологизацию позднего периода («И. А. Крылов», «Автопортрет» 1848 года) проложил прямой мост к исканиям Н. Н. Ге, В. Г. Перова, И. Н. Крамского, И. Е. Репина, В. А. Серова и М. А. Врубеля.
