Происхождение, среда и становление
Константин Эдуардович Циолковский родился 5 (17) сентября 1857 года в селе Ижевском Спасского уезда Рязанской губернии в многодетной семье лесничего Эдуарда Игнатьевича Циолковского — выходца из обедневшего польско-волынского шляхетского рода герба Ястржембец — и Марии Ивановны Юмашевой, образованной мелкопоместной дворянки русско-татарского происхождения. От сурового, независимого и склонного к вольнодумству отца мальчик унаследовал упрямую сосредоточенность, а от матери, мастерившей с детьми коллодиевые водородные шарики и приучившей его к самостоятельному чтению, — живое техническое воображение. Около 1867 года его детство расколола личная катастрофа: простудившись зимой, девятилетний Константин перенёс тяжёлую скарлатину и в результате осложнения почти полностью потерял слух. Глухота отрезала подростка от обычного школьного общения (после смерти матери и неуспеваемости по древним языкам он был в 1873 году отчислен из четвёртого класса Вятской классической гимназии), но парадоксальным образом превратилась в главный психологический источник его гениальности: вынужденная звуковая изоляция приучила его доказывать теоремы и конструировать механизмы из первых принципов, не оглядываясь на школьные шаблоны.
Летом 1873 года отец отправил шестнадцатилетнего сына в Москву для поступления в техническое училище. В действительности же три московских года (1873–1876) стали для юноши героической школой полного аскетического самообразования. Из присылаемых отцом десяти — пятнадцати рублей в месяц он тратил на еду лишь по девяносто копеек, питаясь буквально чёрным хлебом и водой, а все остальные деньги расходовал на учебники высшей математики, аналитической геометрии, физики, а также реторты и реактивы для домашних опытов. Ежедневным университетом глухого провинциала стал читальный зал Чертковской публичной библиотеки, где молодого подвижника привечал легендарный библиотекарь-аскет, родоначальник философии русского космизма Николай Фёдорович Фёдоров, подбирая ему редкую и бесцензурную научную литературу. Соединив популяризаторский пафос Д. И. Писарева и дерзкую мечту романов Жюля Верна с «методом этюдного технического проектирования», Циолковский уже в Москве начал мысленно испытывать центробежные машины для преодоления силы тяжести.
Вернувшись по настоянию встревоженного его истощением отца в Вятку, а затем в Рязань, Циолковский осенью 1879 года блестяще сдал экстерном экзамен на звание учителя уездных училищ и в январе 1880 года получил назначение преподавателем арифметики и геометрии в уездный старообрядческий Боровск Калужской губернии (откуда в 1892 году перевёлся в Калугу). На протяжении сорока одного года педагогического труда, прикладывая к уху жестяную слуховую трубу, он оставался любимым наставником гимназистов и семинаристов благодаря наглядным физическим моделям и полному отказу от казённой зубрёжки, а все вечера и церковные праздники проводил в домашней «светёлке» за токарным станком и расчётными тетрадями.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Первые научные рукописи боровского учителя — «Теория газов» и «Механика животного организма» (1881–1883), отправленные в Санкт-Петербург, обнаружили поразительную особенность его ума: не имея доступа к свежей столичной периодике, он самостоятельно вывел уравнения кинетической теории газов четверть века спустя после Дж. К. Максвелла. Рецензенты Русского физико-химического общества — Д. И. Менделеев, И. М. Сеченов и П. П. Фан-дер-Флит — оценили аналитическую мощь автора и приняли его в ряды общества. Уже в неопубликованном дневниковом трактате «Свободное пространство» (1883) Циолковский впервые описал поведение человека и механизмов в среде без тяжести и сопротивления, придя к выводу, что единственным способом перемещения и ориентации в пустоте служит реактивная отдача выбрасываемых частиц. Прежде чем вплотную заняться космосом, он в 1885–1900 годах внёс крупный вклад в аэродинамику и авиацию: разработал теорию бескаркасного цельнометаллического дирижабля изменяемого объёма с гофрированной обшивкой, предложил в 1894 году схему цельнометаллического аэроплана-моноплана со свободнонесущим крылом толстого профиля, на полтора десятилетия опередившую авиастроение, и в 1897 году своими руками построил в калужской квартире первую в России аэродинамическую трубу, продув в ней серию эталонных геометрических моделей (на расширение этих опытов Академия наук в 1900 году выделила ему по ходатайству М. А. Рыкачёва 470 рублей).
Решающий переворот, породивший теоретическую космонавтику как точную инженерную дисциплину, свершился в калужских рукописях 1896–1897 годов и увидел свет в майском номере петербургского журнала «Научное обозрение» за 1903 год под заглавием «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Ещё 10 (22) мая 1897 года (независимо от параллельных изысканий И. В. Мещерского по динамике точки переменной массы) Циолковский вывел фундаментальную формулу ракетодинамики, связывающую приращение скорости аппарата со скоростью истечения продуктов сгорания и натуральным логарифмом отношения начальной массы ракеты к её конечной массе. Подставив в это уравнение реальные физико-химические величины, он строго доказал, что ни артиллерийская пушка Жюля Верна, ни пороховые ракеты не способны сообщить кораблю первую космическую скорость (около 8 км/с), тогда как ракета с жидкостным реактивным двигателем на высококалорийных криогенных компонентах — жидком кислороде и жидком водороде (либо углеводородах) — решает эту задачу.
В трактате 1903 года, его продолжениях 1911–1914 годов и итоговой брошюре «Космические ракетные поезда» (1929) калужский мыслитель с поразительной инженерной прозорливостью наметил почти весь комплекс узлов будущей ракетно-космической техники XX века. Он предложил принудительную насосную подачу компонентов топлива и регенеративное охлаждение стенок камеры сгорания и сопла жидким окислителем, размещение тугоплавких графитовых газовых рулей непосредственно в струе раскалённых газов для управления вектором тяги в безвоздушном пространстве, гироскопическую стабилизацию корпуса, погружение экипажа в жидкость для защиты от стартовых перегрузок и пологую траекторию торможения в атмосфере при спуске. Чтобы преодолеть жёсткое логарифмическое ограничение одноступенчатой схемы, он математически рассчитал принцип многоступенчатых составных ракет («эскадры ракет» и «ракетного поезда») с последовательным отбрасыванием опорожнённых ступеней. Одновременно в научно-фантастических повестях и этюдах («Грёзы о Земле и небе», 1895; «Вне Земли», 1918–1920) он обосновал идеи геостационарной орбитальной башни («космического лифта»), орбитальных поселений с искусственной тяжестью за счёт вращения, шлюзовых камер для выхода в скафандре в вакуум, замкнутых биологических оранжерей для регенерации кислорода и пищи, а на земле — скоростных поездов на воздушной подушке (1927). Для самого учёного ракета никогда не оставалась самоцелью: она служила техническим орудием его «космической философии» — панпсихического монизма, согласно которому человечество обязано покинуть земную «колыбель», расселиться в околосолнечном пространстве и обрести бессмертное совершенство разума.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
За величием космических расчётов скрывалась полная лишений и трагедий повседневность провинциального изгоя, десятилетиями бившегося о стену равнодушия академических институций и обывательской среды. Воздухоплавательный отдел Императорского Русского технического общества ещё в начале 1890-х годов отверг его проект управляемого металлического дирижабля, заявив, что аэростат обречён оставаться игрушкой ветра; майский выпуск «Научного обозрения» за 1903 год с пионерской статьёй о космической ракете был вскоре конфискован полицией из-за политической неблагонадёжности других материалов номера, так что величайшая публикация эпохи прошла почти незамеченной мировым научным сообществом; прохладно встретили его модели и на III Всероссийском воздухоплавательном съезде 1914 года. Стихийные бедствия и семейное горе преследовали учёного неотступно: в 1887 году пожар в Боровске уничтожил его библиотеку и модели, весной 1908 года катастрофический разлив Оки затопил калужский домик на Коровинской улице, заставив по листочку сушить бесценные расчёты, а тяжёлый, лишённый душевной теплоты аскетический быт семьи обернулся чередой ранних смертей пятерых из семерых его детей, включая самоубийства сыновей Игнатия (1902) и Александра (1923).
Смертельной опасностью грозили пожилому учителю и годы Гражданской войны: лишившись старой пенсии после закрытия епархиального училища, семья голодала и освещала дом лучинами, в октябре 1919 года в мучениях умер сын Иван, а 17 ноября 1919 года сам шестидесятидвухлетний глухой старик был арестован ВЧК по нелепому подозрению из-за переписки с киевским авиатором А. Я. Фёдоровым и этапирован в Москву во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Лишь после двухнедельного разбирательства и заступничества калужских работников просвещения дело прекратили, и Циолковский, повредив ногу в товарном теплушке, вернулся домой. Решительный перелом в его материальном и общественном положении наступил осенью 1921 года, когда при поддержке Главвоздухофлота и Наркомпроса Малый Совнарком назначил ему пожизненную персональную пенсию и академический паёк, освободив от школьных уроков ради чисто научной работы.
В 1920-е годы развернулась новая драма — борьба за международный научный приоритет и признание инженерной состоятельности его проектов. Когда в США вышла брошюра Роберта Годдарда (1919), а в Германии — книга Германа Оберта «Ракета в межпланетное пространство» (1923), вызвавшие мировой бум ракетоплавания, Циолковский при деятельной поддержке популяризаторов Я. И. Перельмана, Н. А. Рынина и молодого А. Л. Чижевского переиздал в Калуге работу 1903 года с немецким предисловием («Ракета в космическое пространство», 1924), после чего сам Оберт в благородном письме признал первенство русского предшественника: «Вы зажгли огонь, и мы не дадим ему погаснуть». В то же время внутри СССР специальные комиссии ЦАГИ и Главвоздухофлота (с участием В. П. Ветчинкина) в 1925–1926 годах признали технически нерациональной его любимую конструкцию крупногабаритного металлического дирижабля, что старик переживал крайне болезненно. Подлинное спасение его наследия пришло от нового поколения молодых советских ракетчиков-практиков — Ф. А. Цандера, В. П. Глушко, М. К. Тихонравова и С. П. Королёва из ГИРДа и ГДЛ: триумфальное празднование 75-летия учёного в Москве в 1932 году с вручением ордена Трудового Красного Знамени закрепило за ним статус патриарха советского звездоплавания, а перед кончиной 19 сентября 1935 года он завещал все свои труды государству для претворения в жизнь.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Историческое оправдание расчётов калужского мечтателя свершилось с поразительной календарной точностью: 4 октября 1957 года, спустя ровно сто лет и семнадцать дней со дня его рождения, двухступенчатая пакетная ракета Р-7 Главного конструктора С. П. Королёва — прямая наследница «ракетного поезда» Циолковского — вывела на орбиту Первый искусственный спутник Земли, а 12 апреля 1961 года открыла пилотируемую космическую эру полётом Ю. А. Гагарина. Влияние его трудов оказалось поистине глобальным: в 1945 году советские специалисты обнаружили в ракетном центре Пенемюнде перевод книги Циолковского, испещрённый расчётными пометками Вернера фон Брауна; в Калуге при участии Королёва и Гагарина был заложен первый в мире Государственный музей истории космонавтики имени К. Э. Циолковского, его имя получили крупнейший кратер на обратной стороне Луны, академическая золотая медаль и наукоград при космодроме Восточный.
В советской и мировой историографии образ Циолковского прошёл путь от агиографической канонизации до многомерной научной реконструкции. В сталинскую и хрущёвскую эпохи (работы А. А. Космодемьянского, Б. Н. Воробьёва, художественные фильмы от «Космического рейса» 1936 года, который консультировал сам учёный, до биографических лент 1950–1970-х годов) был сконструирован безупречный образ «провинциального гения-материалиста», непризнанного царизмом и вдохновлённого исключительно советской индустриализацией. Ради чистоты этого портрета в архивах десятилетиями удерживались под спудом десятки изданных самим автором в Калуге философских брошюр («Причина космоса», «Монизм Вселенной», «Воля Вселенной», «Научная этика»), содержавших далёкие от марксизма идеи панпсихизма («чувствительности атома»), космической иерархии сверхсуществ, технократического отбора «лучших» и ликвидации «несовершенных» форм земной биоты.
Открытие архивов в конце 1980-х — 2000-е годы вызвало бурную волну переосмысления в российской и зарубежной историографии (труды Б. В. Раушенбаха, В. С. Авдуевского, Н. К. Гаврюшина, монографии американских и европейских исследователей Дж. Эндрюса, А. Сиддики и М. Хагемайстера, а также острые критические дискуссии вокруг работ Г. М. Салахутдинова). Если радикальные ревизионисты указывали на архаичность математического аппарата самоучки и неосуществимость его цельнометаллического дирижабля, то фундаментальная история техники убедительно подтвердила неразрывное единство его философской дерзости и инженерного провидения. Именно утопический масштаб «космической философии» позволил провинциальному учителю без заводских стендов поставить задачу межпланетного перелёта раньше мировой университетской науки и дать человечеству строгую физико-математическую парадигму жидкостной многоступенчатой ракеты, сделавшую его — наряду с Р. Годдардом и Г. Обертом — одним из трёх отцов-основателей мировой космонавтики.
