Происхождение, среда и становление
Владимир Иванович Вернадский родился 28 февраля (12 марта) 1863 года в Санкт-Петербурге в высококультурной дворянско-профессорской семье с глубокими малороссийскими корнями. Его род по отцовской линии восходил к запорожской казацкой старшине и черниговскому духовенству, а отец Иван Васильевич Вернадский был известным профессором политической экономии и статистики Киевского и Московского университетов, убеждённым сторонником отмены крепостного права и либеральным оппонентом Н. Г. Чернышевского; мать Анна Петровна происходила из русского дворянского рода Константиновичей (писатель В. Г. Короленко приходился Владимиру троюродным братом). Детские годы в Харькове (1868–1876), беседы с отцом о славянской истории и гимназическое увлечение астрономией и историей знаний рано сформировали у юноши планетарный и исторический масштаб взгляда на природу, не вмещавшийся в рамки узкой цеховой специализации.
В 1881–1885 годах Вернадский учился на естественном отделении физико-математического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета, переживавшего свой «золотой век»: лекции читали Д. И. Менделеев (чьи вдохновенные чтения по общей химии пробудили у студента интерес к жизни химических элементов в космосе и Земле), А. М. Бутлеров, А. Н. Бекетов, И. М. Сеченов. Но главным научным учителем Вернадского стал создатель генетического почвоведения Василий Васильевич Докучаев. Участвуя в Нижегородской и Полтавской почвенных экспедициях Докучаева, молодой исследователь воочию увидел, что почва есть не мёртвая горная порода, а динамическое естественно-историческое тело, непрерывно созидаемое совместной работой климата, минерального субстрата и живых организмов.
Не меньшую роль в его становлении сыграло возникшее в университетские годы «Приютинское братство» — тесный этико-просветительский кружок молодых интеллектуалов (братья С. Ф. и Ф. Ф. Ольденбурги, Д. И. Шаховской, И. М. Гревс, А. А. Корнилов и Наталья Егоровна Старицкая, с которой Вернадский в 1886 году вступил в 56-летний гармоничный брак). Зная лично народовольца Александра Ульянова и тяжело пережив его казнь в 1887 году, «приютинцы» сознательно отвергли политический террор во имя созидательного служения науке, земскому самоуправлению и народному просвещению. Двухлетняя стажировка 1888–1890 годов в Мюнхене у кристаллографа Пауля Грота и в Париже у Фердинанда Фуке и Анри Ле Шателье, а также участие в триумфальном показе докучаевской коллекции русских почв на Всемирной выставке 1889 года завершили его европейскую огранку.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Научная революция, совершённая Вернадским, заключалась в превращении наук о Земле из статической инвентаризации камней в динамическую историю атомов во времени и пространстве. Возглавив с 1890 года преподавание минералогии и кристаллографии в Императорском Московском университете и защитив докторскую диссертацию «Явления скольжения кристаллического вещества» (1897), он создал крупнейшую отечественную школу генетической минералогии (из которой вышли А. Е. Ферсман, Я. В. Самойлов и десятки профессоров) и фундаментальные своды «Опыт описательной минералогии» и «История минералов земной коры». От химии минералов он перешёл к созданию геохимии — науки о законах миграции, рассеяния и концентрации химических элементов в оболочках планеты («Очерки геохимии», вышедшие сначала по-французски в Париже в 1924 году). Едва ли не первым среди геологов мира Вернадский оценил геопланетарный и политический масштаб открытой А. Беккерелем и супругами Кюри радиоактивности: в знаменитой академической речи декабря 1910 года «Задача дня в области радия» он предсказал овладение человечеством внутриатомной энергией, развернул первые радиевые экспедиции Академии наук, основал в 1922 году в Петрограде Государственный радиевый институт, а летом 1940 года инициировал создание Комиссии по проблеме урана при АН СССР, заложив сырьевой и радиохимический фундамент будущего советского атомного проекта.
Столь же масштабной была его институциональная деятельность по мобилизации науки в эпоху мировых катастроф. В 1915 году, когда Первая мировая война обнажила критическую зависимость Российской империи от германского импорта стратегического сырья, академик Вернадский добился учреждения при Академии наук Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), которой руководил до 1930 года: из отделов КЕПС выросла целая сеть ведущих отраслевых институтов СССР (оптического, керамического, радиевого, почвенного, удобрений) и ресурсная база плана ГОЭЛРО. В октябре — ноябре 1918 года в Киеве он разработал устав и стал первым президентом Украинской академии наук, построив её не как узкогуманитарное общество, а как полномасштабный исследовательский центр мирового типа с физико-математическим и биогеохимическим ядром.
Вершиной теоретического синтеза учёного стало создание биогеохимии и целостного учения о биосфере и ноосфере. С 1916 года, а затем в курсе лекций в Сорбонне (1922–1925), монографии «Биосфера» (1926) и работах созданной им Биогеохимической лаборатории АН СССР Вернадский строго количественно доказал, что совокупность всех живых организмов планеты — «живое вещество» — отнюдь не является случайной плесенью на каменном лике Земли. Захватывая солнечную радиацию через фотосинтез и вовлекая огромные массы материи в непрерывную биогенную миграцию атомов, живое вещество выступает мощнейшей геологической силой, сформировавшей кислородную атмосферу, толщу осадочных пород (известняков, углей, нефтей, руд) и химический облик Мирового океана. Развивая этот эволюционный взгляд и переосмыслив в строго естественно-научном ключе термин «ноосфера» (предложенный под впечатлением его парижских лекций французскими мыслителями Эдуардом Леруа и Пьером Тейяром де Шарденом), Вернадский в книге 1938 года «Научная мысль как планетное явление» и предсмертной статье 1944 года сформулировал концепцию закономерного перехода биосферы в сферу разума: с выходом на глобальную арену объединённого наукой, связью и новыми источниками энергии человечества именно научная мысль становится ведущим геологическим фактором переустройства планеты, возлагающим на людей ответственность за сохранение биосферы.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Восьмидесятидвухлетняя жизнь Вернадского прошла сквозь эпицентр крушения Российской империи, Гражданской войны и сталинской диктатуры, став редким примером сохранения внутренней нравственной суверенности учёного перед лицом любой власти. В дореволюционные десятилетия он принадлежал к лидерам академического и земского конституционализма: участвовал в создании «Союза освобождения», в октябре 1905 года вошёл в состав учредителей и Центрального комитета Конституционно-демократической (кадетской) партии, избирался от Академии наук и университетов в реформированный Государственный совет (сложив мандат летом 1906 года в знак протеста против разгона Первой Государственной думы), а в феврале 1911 года вместе с К. А. Тимирязевым, П. Н. Лебедевым и ста тридцатью коллегами покинул Московский университет в ходе «Дела Кассо», назвав полицейский разгром университетской автономии «национальным бедствием». При этом внутри самой кадетской партии он не боялся идти против унитарного догматизма П. Н. Милюкова, отстаивая в статьях 1914–1916 годов право украинской культуры и школы на свободное автономистское развитие в рамках демократической федеративной России.
Катастрофа 1917–1921 годов испытала его гражданскую стойкость на разрыв. Прослужив осенью 1917 года товарищем министра народного просвещения Временного правительства и категорически не приняв большевистского переворота и красного террора, Вернадский отверг путь белой эмиграции. В 1918–1919 годах в Киеве, выйдя из кадетской партии ради внепартийного спасения науки, он провёл созданную им Украинскую академию наук через пять кровавых смен власти (от гетмана П. П. Скоропадского, от которого отказался принять отдельное украинское гражданство, до Директории, большевиков и деникинцев), переболел сыпным тифом в Крыму, возглавил в 1920 году Таврический университет в Симферополе и после прихода Красной армии был в феврале 1921 года принудительно вывезен в Москву в вагоне под охраной ЧК как «политически недопустимая» фигура. Уже в Петрограде в июле 1921 года пятидесятивосьмилетнего академика арестовали и бросили в камеру ВЧК на Шпалерной по сфабрикованному делу о шпионаже; от расправы (погубившей месяц спустя по «Таганцевскому делу» Н. С. Гумилёва и ряд учёных) его спасли лишь экстренные телеграммы президента РАН А. П. Карпинского и непременного секретаря С. Ф. Ольденбурга В. И. Ленину, А. В. Луначарскому и Н. А. Семашко.
Ещё более трудным моральным выбором стало его возвращение в СССР весной 1926 года после четырёхлетней научной командировки во Францию и Чехословакию, где на Западе навсегда остались его дети — будущий классик русской историографии в Йельском университете Георгий Вернадский и врач Нина Вернадская-Толль. Вернувшись ради продолжения биогеохимических и радиевых институтов на родине, беспартийный академик демонстративно отказался поступаться свободой мысли в условиях сталинской идеологизации науки. В 1931–1933 годах он открыто вступил в печатную полемику с официальным лидером советских философов академиком А. М. Дебориным, навешивавшим на учение о биосфере и «живом веществе» ярлыки «витализма» и «буржуазного идеализма», хотя цензура Главнауки и Главлита изымала его философские очерки из набора. В годы «Большого террора» конца 1930-х годов Вернадский намеренно сложил административные директорские посты, чтобы не подписывать приказы о политических «чистках», и бесстрашно бомбардировал письмами НКВД, прокуратуру и Президиум Верховного Совета СССР, требуя освобождения арестованных учеников и друзей (Б. Л. Личкова, А. М. Симорина, Д. И. Шаховского), демонстративно переписывался с узниками лагерей и переводил деньги их семьям — в том числе разделив в 1943 году в казахстанской эвакуации в Боровом Сталинскую премию первой степени поровну между Фондом обороны и семьями погибших и репрессированных сотрудников.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Интеллектуальное и организационное наследие Владимира Ивановича Вернадского, скончавшегося в Москве 6 января 1945 года за четыре месяца до Победы, определило развитие целого созвездия наук второй половины XX и начала XXI века. На базе его Биогеохимической лаборатории его ближайший ученик академик А. П. Виноградов развернул Институт геохимии и аналитической химии (ГЕОХИ) имени В. И. Вернадского АН СССР — головной центр советской космохимии, анализа лунного грунта, радиогеохронологии и аналитического контроля атомной промышленности. Учение о биосфере через французское издание 1929 года и труды работавшего в Йеле при содействии его сына Г. В. Вернадского выдающегося американского эколога Джорджа Эвелина Хатчинсона вошло в фундамент мировой системной экологии, глобальных моделей углеродного и азотного циклов и международных программ ЮНЕСКО «Человек и биосфера», задолго предвосхитив дискуссии 1970-х годов вокруг гипотезы Геи Джеймса Лавлока и концепции антропоцена.
В советской историографии посмертная судьба наследия мыслителя развивалась скачкообразно. В первое двадцатилетие после 1945 года на авансцене оставались лишь его прикладные минералогические, геохимические и радиологические труды, тогда как философские работы лежали в архиве Академии наук, а сам термин «живое вещество» приходилось специально отграничивать от псевдонаучных спекуляций О. Б. Лепешинской. На волне глобального экологического кризиса 1970–1980-х годов стараниями И. И. Мочалова, С. Р. Микулинского, А. Л. Яншина и академика Н. Н. Моисеева была наконец издана (сперва в 1977 году с цензурными купюрами, а в 1988–1991 годах — полностью) книга «Научная мысль как планетное явление», и концепция ноосферы превратилась в СССР в широко признанную гуманистическую философию коэволюции человека и природы, хотя сам учёный изображался при этом лояльным эволюционным попутчиком социалистического строительства.
Подлинный переворот в современном «вернадоведении» произошёл в 1990–2010-е годы после публикации многотомных неотцензурированных дневников и писем учёного за 1917–1945 годы (труды В. П. Волкова, Г. П. Аксёнова, Э. И. Колчинского, а на Западе — монография Кендалла Бэйлса). Дневники открыли перед историками поразительный внутренний документ эпохи: наедине с бумагой лауреат Сталинской премии давал беспощадную нравственную и социологическую оценку тоталитарному террору, уничтожению крестьянства и идеологическому удушению свободной мысли, сравнивая полицейское насилие над наукой с саморазрушением государства. Тем убедительнее для современной историографии звучит его главный вывод, выношенный посреди мировых войн и диктатур XX века: будучи планетным геологическим процессом, рост свободного научного знания неодолим в историческом времени, а переход биосферы в ноосферу требует от человечества политического и этического единства перед лицом общих планетарных вызовов.
