Происхождение, среда и становление
Ерофей Павлович Хабаров, именуемый в приказной документации XVII столетия также Святицким, вышел из социальной среды черносошного крестьянства Русского Поморья — региона, который в эпоху после Смуты выступал главным демографическим, финансовым и навигационным резервуаром сибирской колонизации. Его семья, связанная с деревней Святица Устюжского уезда и двором на речке Ленивице в округе Сольвычегодска (ныне Котласский район Архангельской области), жила на перекрёстке речных путей Северной Двины и Вычегды, где крестьянское земледелие тесно переплеталось со строгановским солеварением, пушным торгом и половнической арендой. Отсутствие крепостной зависимости при одновременном давлении государственных податей и долговых обязательств вырабатывало у устюжан и сольвычегодцев особый хозяйственный габитус: готовность к дальнему риску, умение строить речные и морские суда (кочи и дощаники), навыки складчины и жёсткого счёта. Накопившиеся на родине долги вынудили Ерофея и его брата Никифора передать родовой двор половникам и уйти «встречь солнцу» за Урал, куда впоследствии последовал и племянник землепроходца Артемий Петриловский.
Первое сибирское десятилетие Хабарова (1625–1632) стало практической школой арктического мореходства и промысловой логистики. Отправившись на коче из Тобольска в «златокипящую» Мангазею, он в 1628 году самостоятельно провёл партию промышленников через тундровые волоки на восточный Таймыр к реке Хете, изучив механизмы пушного обмена и выживания малочисленной ватаги в экстремальной изоляции. Однако в отличие от большинства охочих людей, стремившихся лишь быстро добыть соболиную «мягкую рухлядь» и вернуться за Камень, перебравшийся в 1632 году на Верхнюю Лену Хабаров проявил стратегическую жилку крупного колонизатора-предпринимателя. Понимая, что восточносибирские остроги задыхаются без привозного хлеба и соли, он в 1639 году выстроил соляную варницу на рассольных ключах в устье Куты (положив начало будущему Усть-Куту), а в устье Киренги поднял около шестидесяти десятин целинной пашни и поставил мукомольную мельницу. Именно здесь проявилось фундаментальное институциональное противоречие сибирского фронтира: частная хозяйственная инициатива столкнулась с фискальным произволом первого якутского воеводы Петра Головина. Потребовав вместо договорной десятой доли урожая «пятый лучший сноп», воевода в начале 1640-х годов отписал варницу и хлебные запасы Хабарова на государя, а самого предпринимателя бросил «за пристава» в Якутский острог, откуда тот вышел разорённым лишь в 1645 году.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Крушение ленского хозяйства побудило Хабарова перенести свою энергию на главную геополитическую загадку Восточной Сибири середины XVII века — поиски богатой земледельческой «Даурской земли» на Амуре. Экспедиция письменного головы Василия Пояркова (1643–1646) подтвердила реальность хлебородного Приамурья, но пройденный ею маршрут по Алдану, Учуру и Гоному изобиловал гибельными порогами и оказался непригодным для регулярного сообщения. Смена власти в Якутске весной 1649 года открыла Хабарову окно возможностей: встретив на пути в Илимске нового воеводу Дмитрия Францбекова, опытный промышленник предложил организовать поход за собственный счёт без затрат государевой казны. Сложился характерный для Московского государства государственно-частный симбиоз: воевода санкционировал экспедицию и снабдил её в долг свинцом, порохом и казённым оружием, а Хабаров кредитовал снаряжением семьдесят добровольцев. Поднявшись осенью 1649 года по Лене, Олёкме и её притоку Тунгиру, отряд зимой на нартах преодолел сравнительно пологий волок через Становой хребет и вышел к верховьям Амура (Урке и Албазину). Тем самым Хабаров решил ключевую транспортную задачу века, открыв кратчайший водно-волоковый путь из Ленского бассейна в Приамурье.
Вернувшись в мае 1650 года в Якутск за подкреплениями, землепроходец представил воеводской избе не только образцы даурского зерна и расспросные речи, но и знаменитый «Чертёж реке Амуру» — первую русскую картографическую схему верхнего и среднего Приамурья, сразу пересланную в Москву и ставшую отправной точкой дипломатического и военного планирования Сибирского приказа. Уже осенью 1650 года Хабаров со ста тридцатью восемью казаками и промышленниками при трёх пушках вновь перевалил хребет, овладел укреплённым городком даурского князя Албазы (будущий Албазинский острог) и летом 1651 года на специально выстроенных дощаниках развернул стремительный речной поход вниз по Амуру мимо устьев Зеи, Буреи и Сунгари («Шингала») до земли ачанов и дючеров. Зазимовав в укреплённом Ачанском острожке (в районе нынешнего Амурского района Хабаровского края), русский отряд из двухсот шести человек на рассвете 24 марта 1652 года выдержал ожесточённый штурм двухтысячного маньчжурско-даурского войска во главе с нингутинским военачальником Хайсэ, располагавшим шестью пушками и фитильными пищалями. Сковав противника прицельным огнём из-за городских стен и перейдя в рукопашную вылазку в проломе, казаки наголову разбили цинский корпус и захватили его обоз и артиллерию; это сражение стало первым открытым вооружённым столкновением Русского царства с регулярными силами империи Цин.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Ачанская победа парадоксальным образом обнажила стратегический предел возможностей вольной казачьей колонизации. В Якутске, отправляя с Хабаровым грамоту к таинственному «князю Богдою», полагали, что речь идёт об очередном степном правителе, тогда как за спиной приамурских дауров и дючеров стояла централизованная маньчжурская империя Цин, только что покорившая Китай и считавшая бассейн Амура своим родовым предпольем. Трезво оценив, что против новой шеститысячной маньчжурской армии горстка казаков в низовьях реки не удержится, Хабаров в апреле 1652 года принял переломное решение оставить Ачанский острог и прорываться вверх по течению. Суровые методы ведения кампании — сожжение улусов, пытки ясачных заложников-аманатов и беспощадные реквизиции продовольствия, о которых сам Хабаров откровенно писал в отписках, — разорили прибрежную полосу и лишили экспедицию продовольственной базы, а долговая кабала рядовых промышленников перед атаманом и воеводой Францбековым довела внутреннее напряжение в войске до взрыва.
Кульминацией кризиса стал раскол 1 августа 1652 года близ устья Зеи: сто тридцать шесть казаков во главе со Степаном Поляковым и Константином Ивановым отказались подчиняться приказному человеку, захватили часть судов и ушли обратно в низовья Амура в «гиляцкую землю» ставить самостоятельный острог и собирать ясак напрямую на государя. Восприняв мятеж как крушение единоначалия, Хабаров двинулся в погоню, осенью 1652 года осадил острожек Полякова, расстрелял его из пушек и, добившись сдачи мятежников под письменный уговор о неприкосновенности, нарушил слово — заковал вожаков в железа, подверг рядовых жестокому правежу батогами и дотла сжёг их укрепление в феврале 1653 года. Развязку принёс прибывший на Амур в августе 1653 года с золотыми наградными московский дворянин Дмитрий Зиновьев, уполномоченный царским указом «всю Даурскую землю досмотреть». Столкновение своенравного поморского атамана со столичным представителем приказной бюрократии завершилось мгновенно: приняв встречные челобитные Полякова и служилых людей о казнокрадстве, ростовщичестве и опустошении ясачных волостей, Зиновьев арестовал Хабарова, описал его имущество, передал командование Онуфрию Степанову и под конвоем увёз опального землепроходца в Москву. Длившееся до осени 1655 года следствие в Сибирском приказе завершилось типичным для правительства Алексея Михайловича прагматичным компромиссом: мятежных казаков оправдали, но и опыт Хабарова признали государственно полезным — ему вернули личное имущество, отказали в денежном возмещении убытков, однако пожаловали почётным служилым чином сына боярского и назначили управителем Усть-Кутской волости на Лене, где неукротимый старик вплоть до тобольской челобитной 1667 года вынашивал планы нового крестьянско-казачьего переселения в Даурию.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Личность и деяния Ерофея Хабарова на протяжении двух столетий остаются полем острых историографических дискуссий о природе и цене русской колонизации Азии. Основоположник сибирского областнического историописания П. А. Словцов в «Историческом обозрении Сибири» (1838) вынес землепроходцу суровый приговор, противопоставив возможности мирного земледельческого закрепления на Амуре «бесплановые шатания» и «дух ясака и грабежа», которые оттолкнули дауров и дючеров от России, побудили маньчжуров угнать приамурское население во внутреннюю Маньчжурию и в конечном счёте предопределили временную утрату края по Нерчинскому договору 1689 года. Дореволюционная архивная школа (Н. П. Чулков, С. В. Бахрушин) перевела разговор из морализаторской плоскости в социально-экономическую, увидев в Хабарове классический тип «добытчика и прибыльщика» XVII века — человека раннего Нового времени, в чьих действиях неразделимо сплавились предпринимательский расчёт, жестокость пограничной конкисты и расширение государственного суверенитета.
В советской историографии второй половины XX века (труды И. П. Магидовича, Ф. Г. Сафронова, Н. И. Никитина, Г. А. Леонтьевой) акцент сместился на географическое и геополитическое первородство походов 1649–1653 годов: именно Хабаров вывел Приамурье из области полулегендарных слухов на реальные карты, основал ленское солеварение и пашню, обеспечившую тыл дальневосточных экспедиций, и создал правовой и исторический прецедент вхождения амурских земель в состав России, реализованный спустя два века Н. Н. Муравьёвым-Амурским и Г. И. Невельским. Современная академическая наука (работы В. А. Тураева, А. С. Зуева, археологов и историков Албазинской экспедиции под редакцией А. П. Забияко) стремится к взвешенному синтезу: признавая выдающийся организаторский масштаб, картографический вклад и личную отвагу Хабарова, исследователи не затушёвывают демографическую катастрофу коренных народов Амура, оказавшихся зажатыми между казачьим ясачным нажимом и насильственной депортацией со стороны империи Цин. В исторической памяти России имя землепроходца увековечено на карте Дальнего Востока и Сибири — в названиях основанного в 1858 году военного поста Хабаровка (ныне краевой центр Хабаровск), Хабаровского края, станции Ерофей Павлович на Транссибирской магистрали и приленских селений вокруг Киренска и Усть-Кута.
