Происхождение, среда и становление
Луи Пастер принадлежал к провинциальному ремесленному сословию Франш-Конте, для которого социальный подъём был оплачен несколькими поколениями упорного труда. Его прадед Клод-Этьен только в 1763 году выкупил себя и потомство из личной зависимости у графов Удресье, а отец, Жан-Жозеф Пастер, прошёл наполеоновскую войну в Испании, получил крест Почётного легиона из рук императора и после падения империи содержал небольшую дубильню сначала в Доле, а с 1827 года — в Арбуа, в самом сердце винодельческой Юры. Запахи дубильного чана и бродившего виноградного сусла окружали будущего учёного с детства, а атмосфера дома соединяла суровую трудовую дисциплину, католическое благочестие и бонапартистский культ национального величия Франции.
В коллеже Арбуа юный Луи отнюдь не слыл вундеркиндом: учился ровно, но медлительно, а главной его страстью между тринадцатью и восемнадцатью годами была пастельная портретная живопись. Созданная им галерея жителей Арбуа отличалась столь цепкой наблюдательностью и точностью пластики, что позднее живописцы Жан-Леон Жером и Альберт Эдельфельт отмечали его незаурядный художественный дар. Как показал историк науки Джеральд Джейсон, именно это развитое пространственно-визуальное воображение вскоре сыграло решающую роль в первом научном прорыве Пастера, позволив ему заметить микроскопическую асимметрию кристаллических граней там, где пасовали маститые немецкие и французские минералоги.
Путь в столичную науку дался юноше ценой жёсткого самоограничения. Первая поездка в Париж в 1838 году закончилась возвращением домой от острой тоски по семье, а на вступительном конкурсе 1842 года в Высшую нормальную школу (Эколь Нормаль) Пастер занял лишь четырнадцатое место и добровольно отказался от зачисления, чтобы за год повторной подготовки в пансионе Барбэ и на лекциях Жана-Батиста Дюма в Сорбонне войти в четвёрку лучших. В стенах Эколь Нормаль (1843–1848), работая в лаборатории первооткрывателя брома Антуана Балара и слушая кристаллографа Габриэля Делафосса, он защитил сразу две докторские диссертации — по химии и по физике — и окончательно отверг мечту отца о тихой доле провинциального учителя ради карьеры экспериментатора.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Редчайшая черта научной биографии Пастера состоит в том, что все его открытия выстраивались в непрерывную причинно-следственную цепь, ведшую от кристаллографии к физиологии микробов и иммунологии. В 1848 году двадцатипятилетний исследователь разрешил парадокс Эйльхарда Мичерлиха: почему природная винная кислота вращает плоскость поляризации света, а химически тождественная ей рацемическая (виноградная) кислота оптически неактивна. Вручную разделив пинцетом под микроскопом кристаллы двойной натрий-аммонийной соли на «правые» и «левые» зеркальные формы, Пастер продемонстрировал старейшине французской физики Жану-Батисту Био явление молекулярной хиральности. Заметив затем, что плесневые грибки в растворе избирательно поглощают лишь один оптический изомер, он пришёл к фундаментальной идее: молекулярная диссимметрия неразрывно связана с процессами жизнедеятельности.
Став в 1854 году деканом нового факультета наук в индустриальном Лилле (при деятельной помощи супруги Мари Лоран, дочери ректора Страсбургского университета, ставшей его бессменным секретарём и сотрудницей), Пастер откликнулся на запрос фабриканта Биго о причинах скисания свекловичного сусла. Вопреки господствовавшему авторитету Юстуса фон Либиха и Йёнса Якоба Берцелиуса, трактовавших брожение как чисто химический распад нестабильных белковых ферментов, Пастер доказал в мемуарах 1857–1861 годов, что спиртовое, молочнокислое и маслянокислое брожение вызываются строго специфическими живыми микроорганизмами, открыл существование жизни без кислорода (анаэробиоз) и так называемый «эффект Пастера». Отсюда выросла технология щадящего прогревания напитков при 55–65 °C — пастеризация, спасшая французское виноделие и пивоварение от многомиллионных убытков, а пятилетняя экспедиция в Алес (1865–1870) позволила победить эпизоотию пебрины тутового шелкопряда методом микроскопического отбора здоровой грены.
Перенос микробной концепции «болезней вина» на патологию животных и человека произвёл революцию в медицине: опираясь на статьи Пастера о гниении, Джозеф Листер в 1865 году ввёл антисептическую хирургию. В конце 1870-х — 1880-х годах вместе с учениками Эмилем Ру и Шарлем Шамберланом Пастер совершил следующий качественный скачок — перешёл от защиты от микробов к целенаправленному управлению их вирулентностью. Обнаружив на культуре куриной холеры феномен искусственного ослабления (аттенуации) патогена, который перестаёт убивать организм, но формирует невосприимчивость к повторному заражению, учёный создал вакцины против сибирской язвы (1881), краснухи свиней и бешенства (1885). Предложив в честь Эдварда Дженнера обобщающий термин «вакцинация», Пастер превратил единичный казус коровьей оспы в универсальный научный принцип профилактики инфекций и закрепил его основанием в 1888 году Пастеровского института.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Путь Пастера сопровождался ожесточёнными научными баталиями, институциональными кризисами и тяжёлыми личными ударами. Будучи в 1857–1867 годах администратором и директором научных исследований Эколь Нормаль, он поднял престиж лабораторий, но его авторитарная дисциплина вызвала открытый студенческий бунт и вынужденную отставку. Параллельно в 1859–1864 годах развернулась громкая полемика с руанским натуралистом Феликсом-Аршимедом Пуше вокруг самопроизвольного зарождения микроорганизмов — спора, имевшего во Второй империи острый мировоззренческий и религиозно-политический подтекст. Сконструировав знаменитые колбы с изогнутым «лебединым горлышком», свободно пропускавшие нефильтрованный воздух, но задерживавшие пыль с микробными спорами на изгибах трубки, и поднявшись с запаянными сосудами на альпийский ледник Мер-де-Глас, Пастер нанёс доктрине гетерогенеза сокрушительное экспериментальное поражение.
Личная жизнь учёного была отмечена чередой трагедий: трое из пяти его детей — Жанна, Камилла и Сесиль — умерли в детском и подростковом возрасте от брюшного тифа и опухоли печени, а в октябре 1868 года сорокапятилетнего Пастера сразил обширный инсульт, навсегда парализовавший левую руку и ногу. Тем удивительнее, что все его главные медицинские открытия были совершены уже полупарализованным исследователем, продумывавшим протоколы опытов и руководившим руками ассистентов. Новым потрясением стал разгром Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов: убеждённый патриот, Пастер демонстративно вернул диплом почётного доктора медицины Боннскому университету и рассматривал свои труды как реванш французского гения, что придало национально-политический накал его многолетней острой полемике с лидером немецкой бактериологии Робертом Кохом вокруг чистоты микробных культур и механизмов иммунитета.
Кульминационной точкой риска в биографии учёного стало 6 июля 1885 года, когда в парижскую лабораторию привезли девятилетнего эльзасского мальчика Жозефа Мейстера с четырнадцатью глубокими укусами бешеной собаки. Не имея диплома врача и рискуя уголовным преследованием и крушением репутации в случае гибели ребёнка, Пастер после мучительных консультаций с клиницистами Альфредом Вюльпианом и Жозефом Гранше решился на тринадцатидневный курс инъекций эмульсии кроличьего спинного мозга возрастающей вирулентности. Спасение Мейстера и пастуха Жана-Батиста Жюпиля вызвало мировую сенсацию: в Париж хлынули сотни пострадавших, включая девятнадцать крестьян из Смоленской губернии, а взнос императора Александра III и всенародная подписка позволили возвести Институт Пастера.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Влияние Пастера вышло далеко за пределы лабораторного естествознания, перестроив санитарное законодательство современных городов, хирургию, акушерство, пищевую индустрию и ветеринарию. Созданный им Пастеровский институт стал образцом негосударственного исследовательского центра нового типа, соединившего фундаментальную науку, производство сывороток и преподавание; по приглашению Пастера в 1888 году туда переехал из России Илья Мечников, а ученики «пастеровской семьи» (Эмиль Ру, Александр Йерсен, Альбер Кальметт, Шарль Николь) развернули сеть дочерних институтов от Одессы и Санкт-Петербурга до Сайгона, Туниса и Дакара, расшифровав природу дифтерии, чумы и сыпного тифа.
На протяжении почти столетия в историографии доминировал канонический героический образ Пастера как безупречного «светского святого» Третьей республики, сформированный фундаментальной биографией его зятя Рене Валлери-Радо («Жизнь Пастера», 1900) и книгой ученика Эмиля Дюкло («Пастер: история одного ума», 1896). В конце XX века этот монумент подвергся глубокому критическому переосмыслению с двух сторон. Французский социолог науки Бруно Латур в монографии «Пастеризация Франции» (1984) показал, что триумф Пастера определялся не одной лишь чистотой экспериментов, но и его выдающимся умением выстраивать альянсы с гигиенистами, военными врачами, фермерами и государством, превращая бактериологическую лабораторию в обязательный узел решения социальных и экономических проблем.
Ещё более острую дискуссию вызвало исследование Джеральда Джейсона «Частная наука Луи Пастера» (1995), основанное на анализе ста двух секретных лабораторных тетрадей учёного, которые по завещанию семьи оставались закрытыми до 1970-х годов. Записи выявили расхождения между публичной риторикой Пастера и реальной лабораторной практикой: так, на знаменитых испытаниях сибирской язвы в Пуйи-ле-Фор в 1881 году он тайно применил вакцину Шамберлана, инактивированную бихроматом калия (близкую к методу его умершего конкурента Анри Туссена), хотя в докладе Академии намекал на свой кислородный метод, а прививки Мейстеру начал до завершения контрольных серий на животных. Тем не менее современная историография сходится в том, что жёсткий прагматизм и соревновательный темперамент Пастера не отменяют масштаба его открытий, заложивших фундамент микробиологии и спасших десятки миллионов жизней.
