Происхождение, среда и становление
Сергей Андреевич Муромцев принадлежал к старинному дворянскому роду, тесно вплетённому в военную и земскую ткань центральной России. Родившись в Санкт-Петербурге в семье гвардейского офицера Андрея Алексеевича Муромцева и дочери генерала Анны Николаевны Костомаровой, он провёл формирующие детские годы в родовом орловском имении Лазавка. Атмосфера предреформенного дворянского гнезда, где по вечерам вслух читали «Московские ведомости» и горячо сопереживали походам Джузеппе Гарибальди за объединение Италии, рано пробудила в мальчике интерес к публичному устройству общества. Биографы неизменно отмечают поразительный эпизод его детства: девятилетний Муромцев создал в усадебном парке воображаемое конституционное государство «Лазавка» с нанесёнными на инструментальную карту губерниями, писаными законами, двухпалатным парламентом из Государственного совета и Палаты депутатов, а также ежедневной рукописной газетой. В этой детской игре уже просматривался склад ума будущего конституционалиста — стремление подчинить стихию жизни строгой правовой процедуре и представительным институтам.
Окончив с золотой медалью 3-ю Московскую гимназию (1867) и юридический факультет Московского университета (1871), Муромцев избрал своей специальностью римское право под влиянием блестящих лекций профессора Н. И. Крылова. Одновременно живым нравственным ориентиром для него служила деятельность дяди, Семёна Алексеевича Муромцева, работавшего мировым посредником и мировым судьёй в Тульской губернии и воплощавшего практический дух Судебных уставов 1864 года. Решающий интеллектуальный поворот произошёл во время заграничной научной командировки 1873–1874 годов в Лейпцигский и особенно Гёттингенский университеты. Семинары знаменитого немецкого правоведа Рудольфа фон Иеринга, совершившего переход от формальной «юриспруденции понятий» к пониманию права как борьбы социально защищённых интересов, дали молодому русскому учёному методологический ключ к обновлению отечественной цивилистики.
Вернувшись в Москву, Муромцев со стремительной быстротой преодолел академические ступени. Уже в магистерской диссертации «О консерватизме римской юриспруденции» (1875) он показал, как за внешней неподвижностью формул римских преторов и юристов скрывалась гибкая техника приспособления старых норм к меняющимся общественным запросам. Защитив в ноябре 1877 года докторскую диссертацию «Очерки общей теории гражданского права», двадцатисемилетний учёный получил кафедру римского права в звании ординарного профессора. На рубеже 1870–1880-х годов вместе с близкими друзьями — социологом и историком конституций М. М. Ковалевским и экономистом А. И. Чупровым — он образовал интеллектуальное ядро либеральной профессуры Московского университета, стремившейся соединить позитивистскую науку об обществе с правовым преобразованием самодержавной империи.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Главным научным свершением Муромцева стало создание оригинальной социологической концепции права, во многом опередившей аналогичные построения западноевропейской и американской «школы свободного права» начала XX века. В программных монографиях «Определение и основное разделение права» (1879), «Гражданское право Древнего Рима» (1883) и «Рецепция римского права на Западе» (1886) он отверг господствовавший формально-догматический подход, сводивший задачу юриста к логическому толкованию воли законодателя. Право, доказывал Муромцев, вырастает из реальных отношений социальных союзов — семьи, общины, сословия, партии, государства — и отличается от морали или обычая способом защиты: там, где неорганизованного общественного давления недостаточно для охраны жизненно важных интересов, вступает в действие организованная юридическая защита через суд и аппарат государства. Отсюда вытекало смелое требование признать за судьёй не роль механического «уст закона», а самостоятельную правотворческую функцию, позволяющую смягчать архаику имперского законодательства началами справедливости.
Свои теоретические идеи Муромцев последовательно переводил в плоскость институционального строительства гражданского общества. Возглавив в 1880 году Московское юридическое общество и редакцию журнала «Юридический вестник», он превратил их во всероссийские центры обсуждения судебной реформы, крестьянского правопорядка и конституционного опыта Европы; фактически на базе этого общества в 1899 году состоялся Первый съезд русских юристов. Ещё весной 1880 года, в дни «диктатуры сердца» графа М. Т. Лорис-Меликова, Муромцев совместно с Чупровым и В. Ю. Скалоном составил знаменитую «Записку о внутреннем состоянии России» (опубликованную затем за границей в Берлине), где убеждал верховную власть преодолеть политическую изоляцию путём привлечения выборных представителей земств к законосовещательной работе. На протяжении последующих десятилетий, будучи авторитетным гласным Московского и Тульского земств и Московской городской думы, одним из лидеров Союза земцев-конституционалистов (1903) и организатором земских съездов 1904–1905 годов, он методично готовил правовой каркас будущего конституционного строя, став в октябре 1905 года одним из учредителей и членов ЦК Конституционно-демократической партии и автором проекта «Основного закона Российской империи».
Звёздным часом Муромцева как государственного деятеля стало открытие Первой Государственной думы в Таврическом дворце 27 апреля (10 мая) 1906 года. Избранный председателем палаты почти единогласно — 426 голосами из 436 возможных — и открывший работу кратким, полным внутреннего достоинства обращением «Кланяюсь Государственной Думе», он за считанные недели создал эталон отечественного парламентского председательства. В пёстром, наэлектризованном собрании, где рядом заседали утончённые профессора-кадеты, радикальные крестьяне-трудовики, национальные автономисты и правые монархисты, Муромцев стоял за председательской кафедрой как воплощение надпартийного закона: он никогда не вступал в прения, с безупречной выдержкой пресекал оскорбления и министерское высокомерие, но твёрдо охранял прерогативы народного представительства перед лицом коронной администрации.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Вся карьера Муромцева развивалась вдоль линии тектонического разлома между формирующимся гражданским обществом и охранительной бюрократией самодержавия. Первое прямое столкновение произошло весной 1881 года, вскоре после избрания тридцатилетнего профессора проректором Московского университета: после цареубийства 1 марта в студенческой среде вспыхнули острые волнения, и Муромцев отказался действовать полицейскими мерами, настаивая на корпоративном диалоге и законности. Обвинённый властями в попустительстве «крамоле», он демонстративно подал в отставку с поста проректора, а в июле 1884 года, накануне введения реакционного университетского устава министра И. Д. Делянова, был вовсе уволен с кафедры по распоряжению правительства. Лишённый университетской аудитории на двадцать два года, Муромцев ушёл в московскую присяжную адвокатуру, став товарищем председателя Совета присяжных поверенных: его безукоризненная нравственная щепетильность при отборе дел и научная чеканность кассационных формулировок принесли ему славу «совести московского сословия адвокатов».
Ещё более драматичная коллизия развернулась в течение 72 дней существования Первой («Гневной») Думы весной — летом 1906 года. Опубликовав за четыре дня до созыва парламента новую редакцию Основных государственных законов, император Николай II и придворная камарилья заранее ограничили бюджетные и учредительные права палаты и сохранили ответственность министров исключительно перед монархом. Думское большинство требовало немедленной политической амнистии, создания ответственного перед парламентом министерства и принудительного отчуждения части помещичьих земель за выкуп для умиротворения аграрной революции, тогда как совет министров во главе с И. Л. Горемыкиным ответил 13 мая категорической декларацией о «недопустимости» посягательств на частную собственность. Муромцев сознательно избрал тактику строгой конституционной легальности: он удерживал распалённых депутатов от превращения Таврического дворца в революционный митинг, надеясь силой юридического авторитета Думы вынудить корону уступить и сформировать кадетский или коалиционный кабинет, однако министр внутренних дел П. А. Столыпин и двор предпочли силовой роспуск палаты 8 (21) июля 1906 года.
Момент роспуска поставил убеждённого законника перед трагическим нравственно-политическим выбором. Выехав вместе с почти двумястами оппозиционными депутатами в финляндский Выборг, Муромцев возглавил экстренное совещание, выработавшее Выборгское воззвание к гражданам России с призывом не платить налогов и не давать рекрутов правительству впредь до созыва нового народного представительства. Как опытный юрист и реалист, он скептически оценивал готовность крестьянских масс к организованному пассивному сопротивлению и пытался удержать совещание от провозглашения себя бессменной учредительной властью, но счёл немыслимым уклониться от личной солидарности с коллегами и первым поставил подпись под документом. Расплатой стал судебный приговор Особого присутствия Санкт-Петербургской судебной палаты: три месяца одиночного заключения в Московской губернской («Таганской») тюрьме летом 1908 года, исключение из дворянского собрания, потеря звания присяжного поверенного и пожизненное лишение избирательных прав, навсегда закрывшее первому русскому спикеру дорогу в последующие созывы Думы.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Выйдя из Таганской тюрьмы, где выборщики Петербурга преподнесли ему символический серебряный колокольчик с гравировкой «Власть исполнительная да подчинится власти законодательной», Муромцев вернулся к научно-педагогическому служению: он читал курсы гражданского права и судопроизводства в Московском университете, коммерческом институте, на Высших женских курсах и в вольном Народном университете имени А. Л. Шанявского, ставшем прибежищем опальной профессуры. Его скоропостижная смерть от сердечного приступа в ночь на 4 (17) октября 1910 года вызвала общенациональный отклик: стотысячное траурное шествие к Донскому кладбищу в Москве превратилось в первую после третьеиюньского переворота масштабную мирную манифестацию конституционной России, а надгробие работы Ф. О. Шехтеля и П. П. Трубецкого и посмертный портрет кисти В. А. Серова закрепили его образ в культуре Серебряного века.
В историографии фигура Муромцева надолго оказалась в фокусе споров об исторических шансах либеральной альтернативы в России. Дореволюционная и эмигрантская либеральная традиция (А. А. Кизеветтер, П. Н. Милюков, Д. И. Шаховской, В. А. Маклаков) видела в нём безупречного европейского конституционалиста, доказавшего способность русского общества к дисциплинированному парламентскому самоуправлению, хотя правые либералы вроде Маклакова спорили с левыми кадетами о том, не погубил ли Выборгский жест легальные позиции партии. Напротив, советская марксистская историография, следуя резким оценкам В. И. Ленина о «конституционных иллюзиях» кадетов, трактовала деятельность Муромцева как попытку либеральной буржуазии и обуржуазившихся помещиков сторговаться с царизмом за спиной восставшего крестьянства, а его социологическо-психологическую теорию права объявляла идеалистической и устаревшей.
Возвращение научного интереса к наследию учёного началось с классической монографии В. Д. Зорькина (1979) и развернулось в современных исследованиях истории права и российского парламентаризма (труды А. Н. Медушевского, В. В. Шелохаева, В. А. Томсинова, Н. Б. Хайловой). Сегодня историки права единодушно признают С. А. Муромцева пионером мировой социологической юриспруденции, предвосхитившим идеи Ойгена Эрлиха и Роско Паунда о «живом праве» и судейском правотворчестве, чьи труды ещё в конце XIX века цитировались немецкими классиками Йозефом Колером и Оскаром Бюловом. В политической же истории России его краткое председательство в Таврическом дворце оценивается как высшая точка достоинства отечественного конституционализма, а его личная драма — как наглядное свидетельство того, сколь узким оставалось пространство правового компромисса между непримиримым самодержавием и радикализованной страной.
