Происхождение, среда и становление
Иван Логгинович Горемыкин родился 27 октября (8 ноября) 1839 года в Новгороде в старинной, но небогатой поместной дворянской семье Логгина Ивановича Горемыкина и Капитолины Николаевны Манкошевой (его дядей был видный военный теоретик, профессор Императорской военной академии Ф. И. Горемыкин). Интеллектуальную и служебную закваску будущего премьера сформировало закрытое привилегированное Императорское училище правоведения в Санкт-Петербурге, которое он окончил в мае 1860 года — накануне провозглашения Крестьянской реформы Александра II. Выпускники-«правоведы» того призыва воспитывались в культе писаного закона, кассационной точности и просвещённого бюрократического патернализма, призванного упорядочивать сословные отношения силой коронной администрации, а не политического представительства.
Боевым крещением молодого сенатского чиновника стала командировка в Царство Польское после подавления восстания 1863–1864 годов, когда команда «милютинских комиссаров» проводила радикальное наделение польских крестьян землёй в противовес мятежной шляхте. Последовательно занимая должности комиссара по крестьянским делам, плоцкого (с 1866) и келецкого (с 1869) вице-губернатора, а с 1873 по 1882 год — члена Комиссии по крестьянским делам губерний Царства Польского при МВД, Горемыкин опубликовал фундаментальные «Очерки истории крестьян в Польше» (1869) и прослыл у начальства «чиновником в квадрате» — хладнокровным, педантичным знатоком аграрно-сервитутных споров.
Вернувшись к работе в Правительствующем сенате на постах товарища прокурора 1-го департамента (1882) и обер-прокурора 2-го («крестьянского») департамента (1884–1891), а затем став товарищем министра юстиции (1891) и сенатором (1894), Горемыкин приобрёл в петербургских гостиных репутацию убеждённого «законника» и даже умеренного либерала. Многолетняя кассационная отмена произвольных губернаторских постановлений, издание в 1891 году систематического «Свода узаконений и распоряжений правительства об устройстве сельского состояния» и светский скептицизм вельможи старой школы выгодно отличали его от грубых полицейских администраторов контрреформ, поэтому назначение Горемыкина осенью 1895 года министром внутренних дел при молодом императоре Николае II было встречено земской общественностью с осторожными надеждами.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Четырёхлетнее управление Министерством внутренних дел (октябрь 1895 — октябрь 1899) сразу же выявило истинную природу политического кредо Горемыкина: уважение к формальной законности сочеталось в нём с непоколебимой верой в патримониальное самодержавие, где любой институт местного самоуправления допустим лишь как вспомогательное хозяйственное орудие короны. На министерском посту он приостановил наступление ведомственной бюрократии на земскую медицину, обеспечил успешное проведение первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года и подготовку реформы ссылки, но одновременно издавал секретные циркуляры против рабочего движения, закрывал оппозиционные издания и выслал за границу толстовца В. Г. Черткова. Роковым для его первой министерской карьеры стало столкновение с могущественным министром финансов С. Ю. Витте в 1898–1899 годах вокруг проекта Горемыкина о введении урезанных земских учреждений в западных губерниях: в знаменитой записке «Самодержавие и земство» Витте блестяще доказал Николаю II внутреннюю противоречивость горемыкинского плана, обвинив коллегу в скрытом скольжении к конституционализму, что привело к отставке Горемыкина в Государственный совет.
Однако именно эта безусловная личная преданность монарху и знание крестьянского права вновь востребовали сановника в разгар революционного кризиса 1905–1906 годов. Возглавив весной 1905 года Особое совещание о мерах к укреплению крестьянского землевладения (подготовившее почву для последующих столыпинских указов), 22 апреля 1906 года — за пять дней до открытия I Государственной думы — Горемыкин по рекомендации Д. Ф. Трепова сменил реформатора С. Ю. Витте на посту Председателя Совета министров. Его первое семидесятисемидневное премьерство выполнило важнейшую охранительную миссию для династии: 23 апреля 1906 года были обнародованы Основные государственные законы в редакции, сохранившей за императором исключительный контроль над армией, дипломатией, чрезвычайными указами по статье 87 и назначением министров. Выступив 13 мая 1906 года с ледяной правительственной декларацией в Таврическом дворце, Горемыкин объявил принципиально «недопустимым» кадетский план принудительного отчуждения частновладельческих земель и отверг требование ответственного перед Думой министерства, приняв на себя всю ярость парламентской бури и хладнокровно подготовив роспуск I Думы 8 июля 1906 года с передачей премьерского поста решительному П. А. Столыпину.
Второй выход Горемыкина на авансцену русской истории состоялся 30 января 1914 года, когда семьдесятчетырёхлетний статс-секретарь (по его собственной горькой автоиронии, «вынутый из нафталина, как старая енотовая шуба») вновь возглавил Совет министров вместо уволенного В. Н. Коковцова. Инициатор этой комбинации главноуправляющий землеустройством А. В. Кривошеин рассчитывал получить в лице утомлённого старца покладистого председателя для проведения своего экономического «Нового курса», тогда как царская чета видела в «старике Горемыкине» идеального исполнителя монаршей воли, лишённого собственных властных амбиций. В дни Июльского кризиса 1914 года он председательствовал на исторических заседаниях Совета министров, оформивших вступление России в Первую мировую войну в защиту Сербии, а в мае 1915 года был удостоен высшего ордена империи — Святого апостола Андрея Первозванного.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Главный политический конфликт жизни Горемыкина развернулся летом — осенью 1915 года, когда военные поражения на фронте и «снарядный голод» побудили большинство IV Государственной думы и часть Государственного совета объединиться в оппозиционный Прогрессивный блок с лозунгом «министерства общественного доверия». Внутри самого Совета министров сложилась влиятельная фронда из восьми ключевых руководителей ведомств во главе с А. В. Кривошеиным, министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, военным министром А. А. Поливановым и министром внутренних дел князем Н. Б. Щербатовым, убеждавших императора пойти на соглашение с умеренной думской общественностью и ни в коем случае не смещать популярного в армии великого князя Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего.
В эти критические августовские дни 1915 года внешне апатичный премьер проявил железную доктринальную непреклонность, полностью противопоставив себя собственному кабинету. Формулируя своё монархическое символ-веры на бурных ночных заседаниях Совета министров, Горемыкин заявлял коллегам, что император является Помазанником Божьим и законным самодержцем, олицетворяющим всю Россию: покуда монаршее решение не принято, слуги престола вправе высказывать предостережения, но как только воля государя объявлена, верные подданные обязаны беспрекословно исполнять её, какими бы тяжкими ни казались последствия, а коллективный ультиматум министров и заигрывание с неконституционным Прогрессивным блоком суть прямое посягательство на основы строя. Опираясь на безоговорочную поддержку императрицы Александры Фёдоровны и придворного кружка Г. Е. Распутина, к которому старый сановник относился с прагматичной терпимостью царедворца, Горемыкин добился 3 сентября 1915 года роспуска думской сессии, а затем поочерёдной отставки фрондировавших министров во главе с Кривошеиным.
Аппаратная победа Горемыкина осенью 1915 года обернулась пирровым торжеством старого режима: сохранив незыблемость коронной прерогативы, она окончательно разорвала мост между верховной властью и патриотически настроенной элитой страны, открыв полосу «министерской чехарды» 1916 года. Сам престарелый премьер, тяготившийся необходимостью вновь объясняться с Думой, 20 января 1916 года выпросил отставку (уступив кресло Б. В. Штюрмеру) и получил при увольнении чин действительного тайного советника 1-го класса, равный генерал-фельдмаршалу и канцлеру, — став тринадцатым и последним в истории Российской империи обладателем высшего гражданского чина Табели о рангах. Арестованный в дни Февральской революции 1917 года и заключённый в Петропавловскую крепость, на майском допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства он держался с невозмутимым достоинством уходящей эпохи; освобождённый А. Ф. Керенским по преклонному возрасту с высылкой на собственную дачу «Эйрене» близ Сочи, в ночь на 11 (24) декабря 1917 года семидесятивосьмилетний старец погиб вместе с женой, дочерью и зятем от рук вооружённых грабителей в хаосе разваливавшейся империи.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Трагическая кончина И. Л. Горемыкина под Сочи символически завершила двухвековую историю петровской высшей гражданской бюрократии: человек, начинавший службу при освобождении крестьян в 1860 году и увенчанный чинами Св. Андрея Первозванного и I класса Табели о рангах, стал жертвой полного крушения элементарного правопорядка, об охране которого пёкся всю жизнь. На протяжении десятилетий место его семейного склепа на бывшем Завокзальном кладбище Сочи оставалось утраченным и было мемориализовано лишь в 2019–2020 годах, тогда как стенограммы заседаний Совета министров лета 1915 года (записи помощника управляющего делами А. Н. Яхонтова) и материалы ЧСК Временного правительства вошли в корпус ключевых источников по кризису русского самодержавия.
В историографии образ Горемыкина долгое время определялся уничтожающими характеристиками его политических соперников и критиков — мемуарами С. Ю. Витте, В. Н. Коковцова, М. В. Родзянко, речами П. Н. Милюкова и раннесоветскими работами, изображавшими премьера полусонным, циничным бюрократическим реликтом и послушной марионеткой «распутинской камарильи». Существенный пересмотр этой карикатурной схемы наметился уже в глубоких воспоминаниях товарища министра внутренних дел В. И. Гурко («Черты и силуэты прошлого») и получил развитие в трудах современных историков позднеимперской государственности (Доминика Ливена, В. С. Дякина, Р. Ш. Ганелина, С. В. Куликова, К. А. Соловьёва, С. В. Зверева). Исследователи показывают, что за маской старческого безразличия и барственного сибаритства скрывался умный, эрудированный и внутренне цельный доктринёр бюрократического легитимизма: трагедия Горемыкина состояла не в личной немощи, а в том, что его юридически безупречная концепция «министров как личных секретарей самодержца» оказалась исторически несовместимой с реалиями думской монархии и тотальной войны XX века.
