Происхождение, среда и становление
Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес родился 30 марта 1746 года в арагонской деревне Фуэндетодос близ Сарагосы в семье ремесленника-позолотчика баскского происхождения Хосе Бенито де Гойи и Грасии де Лусьентес, происходившей из небогатого рода арагонских идальго. В Сарагосе, где отец руководил позолотой интерьеров базилики Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар, мальчик получил начальное школьное образование и подружился на всю жизнь с Мартином Сапатером — их переписка 1775–1803 годов остаётся главным источником сведений о становлении мастера. В четырнадцать лет Франсиско поступил в мастерскую сарагосского живописца Хосе Лусана-и-Мартинеса, но академическая рутина копирования гипсовых слепков вызывала у него отторжение.
Провинциалу не удавалось сразу пробить дорогу в столице: в 1763 и 1766 годах он потерпел поражение на конкурсах мадридской Королевской академии изящных искусств Сан-Фернандо, где тон задавал неоклассик Антон Рафаэль Менгс, а наград удостаивался академист Рамон Байеу. Не получив стипендии, Гойя около 1766–1771 годов за свой счёт уехал в Италию, где изучал старых мастеров и получил вторую премию Пармской академии (1771) за картину на античный сюжет — судьи отметили грандиозность его фигуры Ганнибала, хотя пожурили «резкие тона». Вернувшись в Сарагосу, он перебил цену опытного соперника и получил подряд на фрески в базилике дель Пилар и монастыре Аула Деи (1772–1774), а в июле 1773 года женился на Хосефе Байеу, сестре влиятельного придворного живописца Франсиско Байеу, что открыло ему путь в Мадрид.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Обосновавшись в Мадриде в 1775 году, Гойя начал карьеру при дворе с создания более сорока картонов для Королевской шпалерной мануфактуры Санта-Барбара, украсивших дворцы Эскориал и Пардо («Зонтик», «Танец на берегу Мансанареса», «Драка в харчевне», «Раненый каменщик»). Лёгкая рокайльная колористика этих сцен из народной жизни сочеталась с внимательным изучением королевского собрания: в 1778 году художник получил доступ к полотнам Диего Веласкеса и выполнил серию гравюр с них, обретя ту психологическую свободу и силу светотени, которые вывели его на первый план испанского искусства. К концу 1780-х годов он стал ведущим портретистом мадридской аристократии и круга испанских просветителей — графа Флоридабланки, семейства герцогов Осуна, Гаспара Ховельяноса и Леандро де Моратина, получив звание королевского живописца Карла III (1786) и первого придворного художника Карла IV (1799).
При этом официальная служба не сковала творческой эволюции Гойи, превратившегося, по общепризнанной формуле историографии, в «последнего из старых мастеров и первого из современных художников». В «Портрете семьи Карла IV» (1800–1801) он отказался от традиционной лести парадного портрета, с беспощадной наблюдательностью показав духовную пустоту и внутреннее напряжение правящего семейства. В офортах и акватинте — «Капричос» (1799, 80 листов), «Бедствия войны» (1810–1820, 82 листа), «Тавромахия» (1816) и «Диспаратес» — Гойя разработал экспрессивный графический язык гротеска, ставший визуальным манифестом Просвещения и антивоенного протеста. А его полотна «Восстание 2 мая 1808 года» и «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года» (ок. 1814) и монументальные росписи «Чёрных картин» (1819–1823) перевели историческую и трагическую живопись от риторической героики к обнажённой правде человеческого страдания.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Биографию Гойи переломили три взаимосвязанных потрясения — недуг, преследование реакции и война. Зимой 1792–1793 годов в Андалусии художник пережил тяжелейшую болезнь с параличом и шумами в ушах (современная медицина предполагает синдром Сусака, вирусный энцефалит или хроническое отравление свинцовыми белилами), в результате которой он навсегда оглох. Оказавшись в безмолвии и тревоге за рассудок, Гойя отошёл от безмятежных шпалерных сюжетов к мрачным кабинетным работам («Двор сумасшедших») и офортной сатире на суеверия, невежество духовенства и нравы двора в «Капричос» («Сон разума рождает чудовищ»). После продажи всего 27 экземпляров тиража в 1799 году вмешалась инквизиция; в 1803 году, спасаясь от преследований, Гойя передал медные доски «Капричос» королю. Позднее, в 1813 году, инквизиция конфисковала как «непристойные» написанные им для Мануэля Годоя «Маху обнажённую» и «Маху одетую».
Катастрофой национального масштаба стало вторжение наполеоновских войск в 1808 году. Гойя остался в оккупированном Мадриде и, хотя не получал королевского жалования от режима Жозефа Бонапарта и исполнял частные портреты (в 1812 году — острый, едва не переросший в ссору портрет Веллингтона), испытал глубокий моральный надлом от резни, голода и партизанской жестокости. После реставрации Бурбонов в 1814 году Фердинанд VII отменил либеральную Конституцию 1812 года и начал гонения на просветителей. Хотя Гойя прошёл проверку и сохранил пенсион, его отношения с королём оставались враждебными, а «Бедствия войны» не могли увидеть свет вплоть до 1863 года. В 1819 году почти глухой и разочарованный мастер удалился в загородный дом «Кинта дель Сордо» («Дом Глухого»), покрыв его стены кошмарными видениями «Чёрных картин», а после подавления испанской революции 1820–1823 годов получил отпуск и в 1824 году фактически эмигрировал во французский Бордо с Леокадией Вейс и её дочерью Росаритой, где продолжал писать и освоил литографию вплоть до смерти 16 апреля 1828 года.
Наследие, влияние и оценки в историографии
При жизни за пределами Испании гравюры и поздние полотна Гойи оставались малоизвестными, однако после его смерти в Бордо французские романтики, Эжен Делакруа, Оноре Домье, Шарль Бодлер и Теофиль Готье открыли Европе масштаб испанского гения. Публикация «Бедствий войны» и «Пословиц» Королевской академией Сан-Фернандо в 1863 году, а также перенос в 1874 году «Чёрных картин» со стен разрушающегося «Дома Глухого» на холсты для музея Прадо закрепили за Гойей статус предтечи реализма Эдуара Мане, романтизма, экспрессионизма, сюрреализма и антивоенного искусства XX века — от Пабло Пикассо («Герника») и Сальвадора Дали до музыки Энрике Гранадоса.
В российской и мировой историографии фигура Гойи осмыслялась как уникальный синтез народного характера и философского отчаяния. В 1884 году В. В. Стасов (совместно с М. В. Ватсон) открыл Гойю русскому читателю, назвав тремя главными началами его искусства «национальность, современность и чувство реальной историчности». Позднее поэт-символист К. Д. Бальмонт в эссе «Поэзия ужаса» (1904) противопоставил Гойю Босху и Брейгелю, увидев в «Капричос» новую трагическую норму внутреннего мира человека, а в XX столетии антивоенный пафос художника отозвался в литературе и поэзии (от романа Лиона Фейхтвангера до стихотворения А. А. Вознесенского «Я — Гойя»). Современные исследователи (Р. Хьюз, Дж. Томлинсон, Н. Глендиннинг) подчёркивают двойственность пути Гойи — блестящего придворного прагматика и одновременно бесстрашного критика собственного времени.
