Происхождение, среда и становление
Судьба Ивана Ивановича Неплюева представляет собой эталонную биографию петровской служилой меритократии, выкованной принудительной образовательной мобилизацией русского дворянства. Он родился в 1693 году в глухом новгородском усадище Наволок на Череменецком озере в скудной семье помещика Ивана Никитича Неплюева и княжны Марфы Петровны Мышецкой: ранняя кончина отца в 1709 году оставила шестнадцатилетнего недоросля единственным кормильцем с восемьюдесятью ревизскими душами, ранней женитьбой на Феодосии Фёдоровне Татищевой (1711) и патриархальным кругозором провинциального вотчинника, на год удалявшегося в монастырь «по обещанию». Крутой перелом наступил весной 1715 года, когда указы Петра I об обязательном обучении дворянских детей грамоте и цифири настигли двадцатиоднолетнего отца двоих детей: после смотра у А. Д. Меншикова Неплюев был зачислен в Новгородскую математическую школу, оттуда переведён в Нарвскую навигацкую школу и уже осенью 1715 года оказался среди первых слушателей Санкт-Петербургской Морской академии.
Суровая морская выучка открыла в бедном провинциале выдающуюся работоспособность и дисциплину ума. Весной 1716 года в числе лучших учеников он был отправлен гардемарином на Ревельскую эскадру, участвовал в копенгагенском походе объединённого союзного флота под штандартом самого царя и в сентябре 1716 года был лично отобран Петром на борту «Ингерманландии» для заграничной стажировки в Венеции. На протяжении 1717–1718 годов русский гардемарин на венецианских галерах участвовал в морских боях против османского флота у берегов Мореи и Корфу, заслужив отличный аттестат адмирала А. Пизани, а затем совершенствовался в навигации, фортификации и языках в Королевской морской академии испанского Кадиса, освоив итальянский, испанский и французский языки и европейскую дипломатическую культуру.
Возвращение в Петербург в 1720 году стало звёздным часом молодого моряка: держа строгий экзамен в Адмиралтейств-коллегии лично перед Петром Великим, Неплюев поразил монарха не только точностью ответов, но и прямотой суждений, удостоившись знаменитого царского отзыва «В этом малом будет толк». Произведённый в поручики галерного флота и назначенный главным командиром над строящимися в столице судами, он ежедневно общался с императором на верфях и всего через несколько месяцев, в январе 1721 года, получил от Петра неожиданное и исключительно ответственное назначение — пост постоянного русского резидента в Константинополе, ключевой и самой опасной точке южной геополитики рождавшейся империи.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
Четырнадцатилетняя дипломатическая вахта Неплюева при Блистательной Порте (1721–1734) пришлась на острейший кризис в Передней Азии, вызванный распадом Сефевидского Ирана и Персидским походом Петра I 1722–1723 годов. Пока османские армии занимали Закавказье, а влиятельный французский посол маркиз де Бонак и британская дипломатия подталкивали великого визиря Ибрагим-пашу к немедленной войне против России, тридцатилетний русский резидент проявил тонкое мастерство выдержки, разведки и переговорного манёвра. Результатом стал крупный внешнеполитический триумф — Константинопольский договор июня 1724 года, по которому Османская империя без единого выстрела признала за Россией западное и южное побережье Каспийского моря от Дербента и Баку до Гиляна; позднее глубокое знание османских реалий позволило Неплюеву занять видное место на Немировском конгрессе (1737), при выработке Белградского мира (1739) и демаркации новой степной границы на посту киевского губернатора.
Ещё более масштабным историческим свершением стало шестнадцатилетнее управление Оренбургским краем (1742–1758) — гигантским фронтиром от средней Волги и Камы до Тобола, Каспия и казахских степей. Приняв дела после своих предшественников И. К. Кирилова и В. Н. Татищева, Неплюев исправил неудачный выбор площадки главного города: перенеся его с затапливаемой Красногорской возвышенности к устью Сакмары при впадении в Яик, он 19 (30) апреля 1743 года торжественно заложил Оренбург на его нынешнем месте, а в 1744 году возглавил новоучреждённую обширную Оренбургскую губернию. Под его руководством вдоль Яика, Самары, Уя, Миасса и Тобола выросла непрерывная Оренбургская укреплённая линия из примерно семидесяти крепостей и редутов (включая Троицкую и возвышенную до провинциального центра Челябинскую крепость), получило стройный штатный регламент Оренбургское казачье войско и упорядочилась служба яицкого казачества.
Военно-пограничное строительство органично соединялось у Неплюева с экономическим освоением Южного Урала и евразийской коммерцией. Превратив Оренбургский и Троицкий меновые дворы в главные «ворота в Азию» для беспошлинного и льготного караванного обмена с казахскими жузами, Хивой и Бухарой, губернатор одновременно дал мощный толчок частной горнозаводской инициативе симбирских, тульских и казанских промышленников (Твердышевых, Мясниковых, Мосоловых, Демидовых, Строгановых). Только за годы его наместничества в крае вступили в строй двадцать восемь медеплавильных и тринадцать железоделательных заводов, благодаря чему Южный Урал в середине XVIII века превратился в один из ведущих металлургических районов Европы, обеспечивавший казну медью и уральским железом.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Накануне оренбургского назначения карьера дипломата едва не оборвалась в водовороте дворцового переворота 25 ноября 1741 года. Только что пожалованный при правительнице Анне Леопольдовне орденом Святого Александра Невского, двумя тысячами малороссийских дворов и постом главного командира Малороссии, Неплюев по вступлении на трон Елизаветы Петровны был внезапно арестован по доносу как давний выдвиженец и корреспондент низвергнутого вице-канцлера графа А. И. Остермана, лишён чинов, наград и пожалованных деревень. Достоинство и документальная точность, с которыми потомственный «птенец Петра» доказал следствию свою непричастность к придворным заговорам и неизменное служение государственному интересу, убедили дочь Петра Великого вернуть ему чин тайного советника и орден (хотя малороссийские имения остались в казне), направив его энергию на труднейшую окраину империи.
В Оренбурге административный курс Неплюева породил острые концептуальные и социальные конфликты. Сначала развернулась его принципиальная полемика с астраханским губернатором В. Н. Татищевым (1744), возражавшим против сосредоточения казахской степной торговли исключительно в Оренбурге в ущерб астраханскому купечеству; Сенат поддержал централизаторскую линию Неплюева, видевшего в контролируемом меновом дворе рычаг политического влияния на Младший и Средний жузы. Куда более грозным испытанием стало Башкирское восстание 1755–1756 годов, поднятое муллой Абдуллой Алеевым (Батыршой), который в своих воззваниях призывал мусульманские народы Урало-Поволжья к совместному выступлению против замены ясака казённой покупкой дорогой соли, заводского захвата вотчинных земель и насильственной христианизации. Неплюев подавил мятеж не только пятидесятитысячной группировкой регулярных полков и казаков, но и жёсткой политикой «разделяй и властвуй» — противопоставив башкирам мишарей, тептярей и казахских старшин хана Нуралы, что позволило схватить Батыршу, но оставило в крае пласт глубокой межэтнической и социальной вражды.
Последний политический поворот в судьбе старца произошёл в 1760–1762 годах, когда вернувшийся в Петербург сенатор стал членом Конференции при высочайшем дворе в разгар Семилетней войны, а в июне 1762 года безоговорочно поддержал воцарение Екатерины II, связанной политическим союзом с братьями его покойной второй жены — Никитой и Петром Паниными. Молодая императрица оценила авторитет живого сподвижника Петра I высшим орденом Андрея Первозванного и осенью 1762 года, отбывая на коронацию в Москву, вверила полуслепому сенатору главное начальствование над гвардией и войсками в Петербурге, столицу и попечение о восьмилетнем наследнике Павле Петровиче. Окончательно потеряв зрение к 1764 году, Неплюев удалился в родовое Поддубье, где надиктовал знаменитые «Записки» и скончался в ноябре 1773 года — в те самые недели, когда созданный им Оренбург уже держал осаду повстанческой армии Емельяна Пугачёва.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Литературно-историческим памятником личности Неплюева стали его автобиографические «Записки», впервые обнародованные П. П. Свиньиным в 1823 году и научно изданные Л. Н. Майковым по авторскому «повседневному журналу» в 1870–1871 годах. Лишённые светского самолюбования, эти мемуары запечатлели психологию человека петровского призыва, для которого казённая служба выступала религиозно осмысленным жизненным долгом, а фигура первого императора — недосягаемым нравственным мерилом (сцену получения в Стамбуле известия о кончине Петра в 1725 году историки литературы неизменно относят к самым сильным страницам русской мемуаристики XVIII века). На самом Южном Урале имя первого губернатора закрепилось в градостроительной сети региона и в истории открытого в 1825 году Оренбургского Неплюевского военного училища (кадетского корпуса), подготовившего целую плеяду военных востоковедов и администраторов.
В дореволюционной русской историографии — от прижизненной «Истории Оренбургской» его ближайшего сотрудника, первого члена-корреспондента Петербургской академии наук П. И. Рычкова, до фундаментальных многотомных трудов казанского историка В. Н. Витевского конца XIX века — преобладала апологетическая оценка Неплюева как безупречного «устроителя дикого края», сочетавшего государственную твёрдость с редким бескорыстием, поощрением школ, картографии и ремёсел. Авторы этого направления подчёркивали, что именно созданный Неплюевым укреплённый каркас позволил гарнизону Оренбурга выстоять полугодовую пугачёвскую осаду 1773–1774 годов и обеспечил последующее продвижение России в Центральную Азию.
Советская, региональная башкирская и казахская, а также современная международная историография «новой имперской истории» (труды А. П. Чулошникова, И. Г. Акманова, Алтона Доннелли, Майкла Ходарковского, И. В. Торопицына) существенно усложнили эту картину. Отдавая должное дипломатическому искусству стамбульского резидента и градостроительному размаху оренбургского наместника, современные исследователи анализируют его политику на Южном Урале как классический пример военно-промышленной колонизации степного фронтира: форсированное строительство десятков заводов с приписными крестьянами, отчуждение башкирских вотчинных угодий, соляная монополия и манипулирование родоплеменными противоречиями кочевников принесли казне быстрый фискальный и металлургический эффект, но одновременно аккумулировали те самые социальные напряжения среди казачества, горнозаводского населения и нерусских народов края, которые взорвали регион в ходе Крестьянской войны 1773–1775 годов.
