Происхождение, среда и становление
Юлий Борисович Харитон родился 14 (27) февраля 1904 года в Санкт-Петербурге в интеллигентной еврейской семье. Его отец Борис Иосифович Харитон редактировал кадетскую газету «Речь», а мать Мирра Яковлевна Буровская (Мирра Биренс) выступала на сцене МХАТа. После развода родителей в 1907 году и отъезда матери за границу мальчика воспитывали отец и гувернантка-эстонка, обучившая его немецкому языку. Политические потрясения тяжело задели семью: в 1922 году отца выслали за границу на одном из так называемых философских пароходов, а в 1940 году после присоединения Латвии арестовали, и он погиб в лагере. Сам Юлий Борисович после допуска к гостайне десятилетиями не имел права переписываться с матерью, жившей в Палестине.
С тринадцати лет Харитон совмещал реальное училище с работой письмоводителя, ученика механика и монтёра. В 1920 году он поступил в Петроградский политехнический институт, где лекции А. Ф. Иоффе побудили его перейти на физико-механический факультет, а уже с 1921 года он начал исследования в ФТИ в группе Н. Н. Семёнова по химической кинетике и свечению паров фосфора. Опыт отточился в 1926–1928 годах в Кембридже: при содействии Иоффе, Семёнова и П. Л. Капицы Харитон работал в Кавендишской лаборатории у Э. Резерфорда и Дж. Чедвика, защитив степень D.Sc. по счёту сцинтилляций альфа-частиц. Повидавшись в 1928 году с матерью в Германии и ужаснувшись росту нацистской пропаганды, он вернулся в СССР.
Ключевые свершения, труды и историческая роль
С 1931 по 1946 год Харитон возглавлял лабораторию взрывчатых веществ в Институте химической физики АН СССР, где исследовал детонацию, горение и динамику взрыва (в 1934 году совместно с А. И. Шальниковым выпустил книгу о механизме конденсации и коллоидах), а в 1935 году стал доктором физико-математических наук. В 1937 году он опубликовал работу о центрифугальном разделении изотопов урана, а в 1939–1941 годах в соавторстве с Я. Б. Зельдовичем впервые в СССР рассчитал кинетику цепной реакции деления урана, заложив теоретическую основу будущей ядерной программы.
В годы Великой Отечественной войны его лаборатория решала задачи по обычным вооружениям, однако в 1943 году И. В. Курчатов привлёк Харитона к Лаборатории № 2 АН СССР. В мае 1945 года в Германии учёный разыскал сто тонн оксида урана, что радикально ускорило наработку советского плутония, а в ноябре 1945 года в составе комиссии с А. И. Алихановым, Л. Д. Ландау и А. Б. Мигдалом анализировал поражающие факторы бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. С весны 1946 года и на протяжении сорока шести лет Харитон был главным конструктором и научным руководителем секретного КБ-11 (Арзамас-16, ныне РФЯЦ-ВНИИЭФ) в Сарове, отказавшись от директорства в пользу организатора П. М. Зернова. Собрав вокруг себя Я. Б. Зельдовича, А. Д. Сахарова, И. Е. Тамма, К. И. Щёлкина и Е. И. Забабахина, он обеспечил испытание первой советской атомной бомбы РДС-1 (29 августа 1949 года, с опорой на разведданные К. Фукса для гарантированного успеха), создание в 1951 году вдвое более мощных оригинальных зарядов и испытание первой водородной бомбы РДС-6с (1953) и двухступенчатой РДС-37.
Переломные решения, конфликты и драма эпохи
Лидерство Харитона в закрытом центре требовало тончайшего баланса между научной честностью и политическим контролем Специального комитета во главе с Л. П. Берией, которого сам академик вспоминал как фигуру невероятно сложную, умную и самую страшную в своей жизни. При жёстких проверках лояльности и негласной подозрительности властей к составу КБ-11, где работало много учёных еврейского происхождения (что вызывало колкие намёки со стороны чиновников на фоне второго объекта в Снежинске под руководством Е. И. Забабахина), Харитон защищал коллектив безукоризненной технической требовательностью и правилом «В нашем деле мелочей нет». Отвергая любые компромиссы по надёжности заряда, он требовал доказательного обоснования каждого расчёта.
Внутри самого проекта возникали острые профессиональные и этические развилки. Харитон поддержал возражения А. Д. Сахарова и физиков против испытания сверхмощной бомбы РДС-220 из-за расчётного числа жертв от радиоактивных осадков, но отказался поддержать остановку дублирующих испытаний второго ядерного центра в Снежинске, считая ведомственный раскол опасным. Столь же двойственным был его гражданский выбор: в 1955 году академик подписал «Письмо трёхсот» против лысенковщины, в 1965 году с А. П. Александровым и Н. Н. Семёновым предостерёг Л. И. Брежнева от реабилитации культа личности Сталина, однако в 1973 году поставил подпись под письмом академиков в «Правду» с осуждением общественной позиции А. Д. Сахарова, негласно обратившись позднее к Ю. В. Андропову (1981) за помощью для семьи Сахарова.
Наследие, влияние и оценки в историографии
Долгое время засекреченный Юлий Борисович Харитон после открытия архивов в 1990-е годы был по достоинству оценён историками науки как главный научный архитектор советского ядерного паритета. В отличие от американской программы, в СССР руководитель оружейного центра сохранял научную преемственность почти полвека — до 1992 года, а затем оставался почётным научным руководителем ВНИИЭФ, создав в Сарове мощную школу экспериментальной физики, газодинамики и вычислительного моделирования.
В написанной с Ю. Н. Смирновым книге «Мифы и реальность советского атомного проекта» (1994) Харитон объективно соотнёс значение разведматериалов 1945 года и собственных отечественных решений 1950-х годов. Хотя обращения Государственной думы и группы академиков (включая В. Л. Гинзбурга) о присвоении ВНИИЭФ имени Харитона остались нереализованными, память о трижды Герое Социалистического Труда увековечена мемориальным музеем в Сарове, ежегодными Харитоновскими чтениями, улицами в Санкт-Петербурге, Сарове и Троицке, памятником в МИФИ и астероидом (9263) Харитон.
